Две стороны одного креста

      Гето Сугуру проснулся от того, что кто-то тихо напевал за стеной. Мелодия была старой, почти забытой — колыбельная, которую он слышал когда-то в детстве, но не мог вспомнить, где именно. Он лежал с открытыми глазами, слушая, как голос Сатору мягко выводит ноты, и чувствовал странный покой. Не тот, что приходит после бутылки или дозы, а настоящий — глубокий, как вода в горном озере.       Сугуру не торопился вставать. Смотрел в потолок, на котором играли солнечные зайчики, пробивающиеся сквозь щели в ставнях, и думал о том, как странно устроена жизнь. Всего несколько недель назад он просыпался в грязной квартире, с головной болью и желанием сдохнуть. А теперь он лежал в чистой, пахнущей деревом и ладаном комнате, и единственное, что его беспокоило — это пение за стеной, которое успокаивало, а не раздражало.       «Как я сюда попал?» — спрашивал он себя, хотя знал ответ. Он пришёл сюда, чтобы умереть. Но вместо смерти нашёл тишину и человека, который не давал ему упасть.       Парень наконец поднялся, натянул свитер, который уже перестал пахнуть городом и начал впитывать запах церковного воска и сосновой смолы, и вышел в коридор. Сатору стоял у алтаря, поправляя свечи на массивном подсвечнике — он аккуратно выравнивал их, чтобы никто не обжёгся, и зажигал новые лампады. На священнике была простая рубашка, без рясы, и в этом было что-то домашнее, почти уютное. Короткие белые волосы, слегка взъерошенные после сна, падали на лоб, и Сугуру поймал себя на мысли, что этот человек с каждым днём кажется ему всё более живым и настоящим, менее похожим на ту каменную маску, которую он увидел в первый день.       Сатору обернулся на звук шагов и улыбнулся — легко, без прежней настороженности. В этой улыбке не было ни тени той холодной вежливости, которая встречала Гето в первые дни. Теперь она была тёплой, почти как у старого друга.       — Доброе утро. — сказал Сугуру, прислоняясь к дверному косяку.       — Доброе. Ты рано.       — Ты пел.       — Я всегда пою по утрам. Это помогает не думать о плохом.       — И что ты думаешь сейчас?       — Что сегодня будет хороший день. — ответил Сатору. — Иди завтракать, я приготовил рис и овощи.       Кухня пахла жареным кунжутом и зелёным чаем. Сугуру сел за стол и посмотрел, как Сатору ловко управляется с плитой — движения стали более свободными, без той скованности, что была в первые дни. Он налил чай, поставил перед гостем тарелку и сел напротив.       — Ты сегодня другой. — заметил парень.       — Какой?       — Живой.       Сатору опустил глаза, но улыбнулся.       — Может быть, это ты так действуешь.       — Я? Я же просто сижу и ем.       — Иногда достаточно просто сидеть рядом. — тихо сказал он.       Сугуру не нашёл, что ответить. Он просто принялся за еду, чувствуя, как тепло разливается внутри — не только от чая. Рис был простым, но почему-то казался вкуснее любого ресторанного блюда, которое он пробовал в городе.       — Я тут подумал. — сказал Сатору, помешивая рис в своей тарелке. — В детстве я очень боялся одиночества. Мы с братом спали в одной комнате, и когда он засыпал, я ещё долго лежал с открытыми глазами, слушая, как он дышит. Мне казалось, что, если я перестану его слышать, он исчезнет.       — А ты не боялся, что он исчезнет, когда вырос? — спросил Гето, отодвигая пустую тарелку.       — Боялся. И он исчез. — Сатору замолчал, глядя в свою кружку. — Прошло уже столько лет, а я всё ещё просыпаюсь и прислушиваюсь. Только теперь к тишине.       — Сколько прошло? — спросил парень, хотя уже догадывался.       — Десять лет. Он ушёл, когда нам было по шестнадцать. — Сатору вздохнул, провёл пальцем по краю кружки. — Знаешь, я иногда думаю, что если бы я тогда пошёл за ним, если бы я не побоялся оставить церковь, всё могло бы быть иначе. Но я остался. И он ушёл один.       — Ты не виноват, — сказал Сугуру. — Он сам выбрал свой путь.       — Может быть. Но я часто вспоминаю наш последний разговор. Он сказал: «Один из нас должен сгореть». А я не понял тогда, что он имел в виду. Думал, это просто слова. А теперь понимаю — он знал, что его ждёт. И он хотел, чтобы я остался в свете, даже если он сам уходит в тень.       — А ты остался. И ты всё ещё здесь. Это уже что-то.       — Спасибо. — тихо сказал Сатору.       Они помолчали, глядя друг на друга. В этом молчании было что-то новое — они перестали быть просто священником и гостем. Они стали людьми, которые знают друг о друге больше, чем хотели бы показывать. Сугуру почувствовал, как внутри него шевельнулось что-то, похожее на доверие. Он не привык доверять людям, но этому человеку, с его усталыми глазами и тихой улыбкой, почему-то хотелось открыться.       — Знаешь, — сказал он, решившись, — мне тоже есть что рассказать. Моя мать умерла, когда мне было двадцать. Рак. Я не пришёл к ней, потому что боялся, что она увидит меня наркоманом. Она звонила, просила прийти, а я врал, что занят. Она умерла через неделю. Я никогда не прощу себя за это.       Сатору не стал говорить банальных утешений. Он просто посмотрел на Сугуру с той же тихой серьёзностью и сказал:       — Ты пришёл сюда, чтобы измениться. Ты уже сделал шаг, который она бы одобрила. Может быть, это и есть твоё прощение.       Парень почувствовал, как что-то разжимается у него в груди. Он кивнул, не в силах говорить.       — А тебе сколько лет? — спросил он, чтобы перевести тему.       — Двадцать шесть. А тебе?       — Двадцать восемь. Я старше на два года. Но иногда мне кажется, что я старше на двадцать.       — Это из-за усталости, — сказал Сатору. — Я тоже часто чувствую себя древним стариком. Но когда ты рядом, я чувствую себя моложе. Странно, правда?       Сугуру усмехнулся.       — Это потому, что мы оба — старые души.       Они доели завтрак, и парень встал, чтобы убрать посуду, но Сатору остановил его.       — Давай сегодня я. Ты уже привык мыть, дай и мне немного.       — Хорошо, — согласился Сугуру. — Тогда я пойду подмету в церкви.       Он взял метлу и вышел. За окном щебетали птицы, и он почувствовал, что этот день начинается правильно.

***

      После уборки в основном зале Сатору предложил заглянуть в маленькую церковную библиотеку — комнату, заставленную пыльными стеллажами, куда почти никто не заходил. Сугуру согласился, хотя никогда не был любителем книг. Но ему было любопытно, что хранит этот человек.       — Здесь я провожу больше всего времени, — сказал Сатору, открывая дверь. — Книги — мои лучшие собеседники. Они не спорят и не уходят. Иногда я прихожу сюда, чтобы просто сидеть в тишине и перебирать корешки. Это успокаивает.       Сугуру прошёл между стеллажами, проводя пальцами по корешкам старых книг. Пахло бумагой, временем и чем-то сладковатым, как от старых свечей. На одной из полок он заметил потрёпанную Библию с торчащими закладками. Он открыл её наугад и увидел на полях карандашные пометки, сделанные почерком Сатору. Там были вопросы: «Зачем Ты допустил?», «Я не понимаю», «Если Ты есть, почему я один?» Почерк был нервным, почти агрессивным, будто рука дрожала, когда писала эти строки.       — Это ты писал? — спросил Сугуру, показывая книгу.       Сатору подошёл ближе, посмотрел и вздохнул.       — Да. Мне было тогда девятнадцать, только что стал священником. Я думал, что, если запишу свои вопросы, Бог ответит. Но Он молчал.       — И ты продолжал писать?       — До двадцати двух. Потом понял, что ответы не приходят. Просто перестал задавать вопросы. — Сатору провёл пальцем по странице. — Но эти страницы — они как дневник боли. Иногда я перечитываю их, чтобы помнить, откуда я пришёл.       Парень перелистнул ещё несколько страниц. Ближе к концу пометки стали реже, но на последней странице было написано крупными буквами, почти размашисто: «Прости меня, брат. Я не знал, что ты живёшь в аду».       — Это о Садуко? — спросил Гето тихо.       — Да. Я написал это через год после того, как он ушёл. Мне было семнадцать. Я уже знал, что он работает в городе неофициально, но не мог ничего сделать. Я чувствовал себя предателем. Я молился за него каждую ночь, но мои молитвы не могли достать его оттуда.       — Ты не предатель, — сказал Сугуру. — Ты просто не знал, как помочь.       — Теперь знаю. — Сатору посмотрел на него. — Я могу помочь тебе. Этого достаточно.       Сугуру захлопнул книгу и положил на место.       — А что ещё здесь есть? — спросил он, пытаясь сменить тему, но внутри у него засело это признание. Он понял, что Сатору тоже носит тяжесть вины, такую же неподъёмную, как его собственная.       — Есть старые сборники стихов, учебники по ботанике, несколько романов, которые оставили прихожане. — Сатору достал тонкую книгу в потёртой обложке. — Например, этот сборник японской поэзии. Я люблю его за то, что в нём каждая строчка говорит о природе, о времени, о том, что всё проходит, но оставляет след.       — Ты читаешь стихи?       — Иногда. Это помогает мне не ожесточаться.       Сугуру взял книгу, раскрыл и прочитал строку: «Всё проходит, но даже тени оставляют свет». Он не понял до конца, но почувствовал что-то близкое.       — Может быть, я тоже когда-нибудь пойму это, — сказал он.       — Ты уже начинаешь понимать, — ответил Сатору. — Пойдём, я покажу тебе огород. Там тоже есть что-то… поэтичное.       Они вышли из библиотеки, и парень почувствовал, что между ними возникла ещё одна нить доверия.

***

      Сатору привёл Гето на задний двор, где за церковью был разбит небольшой огород. Ряды зелени, кусты помидоров, тыква, что-то ещё — всё было ухожено, без сорняков.       — Это я сам сажаю, — сказал Сатору с гордостью. — Мои родители когда-то тоже выращивали овощи, но у них это получалось лучше. А я учусь.       Сугуру присел на корточки и провёл пальцами по влажной земле. Она была прохладной и пахла сыростью.       — Я никогда не сажал ничего, — признался он. — В городе я даже не знал, что это такое.       — Может быть, тебе стоит попробовать. Семена есть в кладовке. Я могу научить тебя.       — Научить меня сажать что-то? — парень усмехнулся. — Я умею только разрушать.       — Это пройдёт. Ты не всегда был таким.       — Откуда ты знаешь?       — Потому что никто не рождается разрушителем. Мы становимся такими из-за боли. Но боль проходит, и тогда мы можем научиться заново.       Сатору подошёл к грядке с зеленью и сорвал пару листиков мяты. Потёр их между пальцами и протянул Сугуру.       — Понюхай.       Сугуру осторожно взял листочки и поднёс к носу. Запах был свежим, холодным, бодрящим — как утро в горах. Он вдруг понял, что это самое настоящее, что он нюхал за последние месяцы.       — Откуда ты всё это знаешь? — спросил он. — Про землю, про растения, про жизнь?       — Просто наблюдаю, — ответил Сатору. — Когда я пришёл в церковь, я чувствовал себя таким же мёртвым, как сейчас ты. Но я начал смотреть на мир вокруг — на небо, на траву, на этот дуб. Они жили, даже когда я не жил. И я понял: если они могут, то и я могу.       Сугуру сжал листочки мяты в кулаке, чувствуя, как аромат остаётся на коже.       — Ты странный, — сказал он.       — Знаю.       — Но хороший.       Сатору улыбнулся и похлопал его по плечу.       — Пойдём. Я покажу тебе, как поливать грядки. Это помогает думать.       Они провели около часа в огороде. Сугуру учился поливать, не заливая корни, и чувствовал, как его руки начинают привыкать к лейке, к земле. Это было примитивно, но в этом была какая-то первобытная радость.

***

      После обеда Сатору предложил прогуляться. День выдался ясным, и воздух за холмом пах смолой. Они пошли по знакомой тропинке, мимо старого дуба с расщеплённым стволом, и Сугуру заметил, что Сатору каждый раз останавливается у этого дерева, касаясь коры, как старого друга.       — Я часто прихожу сюда, когда мне нужно подумать, — сказал Сатору, касаясь обугленной коры. — Когда я был маленьким, мы с братом играли здесь в прятки. Он всегда прятался за этим дубом. А я всегда его находил. Это было наше место.       — Ты был старшим? — спросил Гето.       — Нет. Мы близнецы. Он родился через три минуты после меня. Но я всегда чувствовал себя старшим. Я всегда думал, что должен его защищать. А когда он ушёл, я не смог.       — Ты не виноват.       — Знаю. Но сердце не слушает разум. — Сатору помолчал, глядя на небо. — Ты знаешь, я иногда представляю, что он жив, и что однажды мы встретимся. Но это всего лишь фантазии.       — Может быть, это не фантазии, — ответил Сугуру. — Я видел его. Он жив.       — Я знаю. Но где он сейчас — я не знаю. И это сводит с ума.       Они сели на траву у подножия дуба. Парень заговорил первым, чувствуя, что сегодня он готов открыться больше, чем раньше.       — Знаешь, я тоже часто думал о своём прошлом. О том мальчишке, с которым играл в шалаше. Мы построили его из старых досок, и он рухнул на нас через час, но мы смеялись, даже когда нас придавило. Я не знаю, куда он ушёл, но мне почему-то кажется, что он, наверное, выжил и стал кем-то хорошим. А я стал никем.       — Ты не никто, — сказал Сатору. — Ты Гето Сугуру. И ты здесь.       — Здесь — да. Но что дальше?       — Дальше — ты выбираешь.       Они помолчали, слушая ветер в кронах сосен.

***

      Вернулись они уже затемно. Сугуру помог затопить печь, и огонь скоро загудел, разгоняя холод. Сатору достал остатки ужина — тушёные овощи, рис, немного свежей зелени. Они сели за стол, и Сатору налил по кружке мятного чая, который только что заварил.       — Я всегда люблю ужин в тишине, — сказал он, — но сегодня я хочу поговорить. Ты не против?       — Нет, — ответил Сугуру, откусывая кусок овоща. — Я тоже хочу.       — Расскажи мне о своей жизни до того, как ты стал наркоманом.       Парень задумался, жуя. Воспоминания приходили медленно, как сквозь туман.       — Я учился в школе, неплохо, хотя и не отличник. Любил историю и географию. Хотел стать путешественником. Но потом отец ушёл, и мы переехали. Я потерял друзей, а в новой школе меня не приняли. Я был один. А потом кто-то предложил мне попробовать, и я забыл об одиночестве. На время.       — А ты не пытался вернуться к учёбе?       — Пытался. Но когда ты в дерьме, ты думаешь только о следующей дозе. Учёба стала неважной. Я бросил школу, ушёл в город, начал работать на стройке. Потом уволился, потому что не мог вставать по утрам. Потом жил случайными заработками, спал где попало.       — Тяжело.       — Тяжелее всего было осознать, что я сам выбрал этот путь. Меня никто не заставлял.       Сатору посмотрел на него долгим, тёплым взглядом.       — Но ты выбрал и другой путь. Ты здесь. Ты пытаешься.       Сугуру кивнул, чувствуя, как внутри что-то оттаивает.       — А ты? — спросил он. — Как ты стал священником?       — Я всегда хотел помогать людям. Но когда брат ушёл, я понял, что могу помочь не всем. Я могу помочь только тем, кто готов принять помощь. И я начал служить здесь, в этой маленькой церкви. Сначала я думал, что это убежище. А теперь я думаю, что это место, где можно начать сначала.       — Ты веришь в это?       — Да. Потому что я вижу это на тебе.       Сугуру почувствовал, как краска заливает лицо. Он не привык к комплиментам и не знал, как на них реагировать. Вместо этого он просто отпил чай.       — У тебя есть ещё что-то, о чём ты хотел бы поговорить? — спросил Сатору.       — Расскажи мне о своих родителях, — сказал Сугуру. — Ты почти ничего о них не говоришь.       Сатору откинулся на спинку стула, глядя на огонь. Пламя плясало, отбрасывая на его лицо золотистые блики. Он долго молчал, и парень уже подумал, что он не ответит.       — Они живы, — наконец сказал Сатору. — Они переехали в другой город, когда я ушёл в церковь. Мы почти не общаемся. Иногда они звонят на Рождество, но разговоры короткие — «как дела?», «всё нормально». Они не одобряют моего выбора. Думают, что я трачу жизнь на пустое.       — А ты что думаешь?       — Я думаю, что они правы в одном — я не стал тем, кем они хотели меня видеть. Но я стал тем, кем должен был стать. И это больно — знать, что они далеко и им всё равно.       — Им не всё равно, — сказал Сугуру. — Если бы им было всё равно, они бы не звонили.       — Может быть. Но они не знают, что я ношусь с этой церковью, что я едва держусь. Они видят только фасад. Я им не рассказываю.       — Почему?       — Боюсь, что они скажут: «Мы же говорили». А это для меня хуже, чем молчание.       Парень положил руку на плечо Сатору. Это был жест, которого он не делал раньше, но сейчас он казался уместным.       — Ты не обязан им ничего доказывать. Ты уже взрослый. Ты сам выбрал свой путь.       — Знаешь, — сказал Сатору, — когда я был маленьким, я думал, что родители всегда будут рядом. А теперь я понимаю, что взросление — это когда ты перестаёшь ждать, что они тебя поймут. Ты просто живёшь дальше.       — Ты жалеешь, что ушёл?       — Нет. Я жалею только о том, что не позвонил им, когда потерял брата. Может быть, они бы сказали что-то важное. Или хотя бы просто были рядом.       — Ты можешь позвонить им сейчас, — сказал Сугуру.       — Не сейчас. Может быть, когда-нибудь.

***

      После ужина Сатору достал старую колоду карт, которую нашёл в шкафу.       — Научишь меня играть? — спросил Сугуру, чувствуя, что разговоры о прошлом утомили, но он хотел продолжить общение.       — Я сам не очень умею. Но могу попробовать.       Они сели за стол, заварили свежий чай, и Сатору начал объяснять правила простой игры. Сугуру быстро освоился, но очень скоро заметил, что Сатору проигрывает нарочно — слишком уж очевидно он сбрасывал выигрышные карты.       — Ты поддаёшься, — сказал парень, когда Сатору в очередной раз проиграл.       — Я просто хочу, чтобы тебе было приятно.       — Я не ребёнок.       — Я знаю. Но иногда проигрыш — это тоже подарок. Я хочу, чтобы ты чувствовал победу. Ты заслужил её после всего, что пережил.       Сугуру усмехнулся, но не стал спорить. Они сыграли ещё три партии, и каждый раз Сатору проигрывал, но улыбался так искренне, что гость не мог сердиться.       — Ты играешь честно? — спросил Сугуру, тасуя колоду перед очередной партией.       — Я играю так, чтобы ты был счастлив.       — Это несправедливо.       — Это по-дружески.       Парень сдал карты, и они играли в тишине, только слышно было, как потрескивает печь. В какой-то момент Сугуру заметил, что его рука почти касается руки Сатору, и он не убрал её. Это было странно — он привык к физическому контакту только в постели, а здесь, за картами, это казалось чем-то иным.       — Ты когда-нибудь играл в карты с кем-то ещё? — спросил Сатору.       — Нет. Только в детстве со школьными приятелями.       — А сейчас?       — Сейчас — только с тобой.       Сатору улыбнулся и сбросил короля, которого, по правилам, должен был оставить.       — Ты опять поддаёшься, — сказал Сугуру.       — Я просто хочу, чтобы тебе было приятно.       — Я же сказал, я не ребёнок.       — Я знаю. Но я хочу, чтобы ты запомнил этот вечер как хороший. Ты заслуживаешь хороших вечеров.       Гето почувствовал, как тепло разливается по груди. Он не знал, как реагировать на такие слова.       — Давай сменим тему, — сказал он, чувствуя, что краснеет. — Расскажи о своих любимых книгах. Ты говорил, у тебя есть стихи.       — Да. Я люблю сборник одного старого поэта. Он писал о природе, о времени. Есть одно стихотворение, которое мне особенно нравится. Там говорится о том, что жизнь — это река, и мы не можем войти в неё дважды.       — Философски.       — Да. Мне иногда кажется, что я живу в этом стихотворении. Всё меняется, и я меняюсь.       Сугуру задумался.       — Я никогда не думал о жизни как о реке. Для меня это был просто поток событий, которые я не контролировал.       — Теперь ты можешь начать контролировать. С малого.       — С карт?       — С чего угодно. Даже с того, чтобы выиграть у меня честно.       Они рассмеялись, и Сугуру почувствовал, что этот вечер становится одним из лучших в его жизни.

      «Благословен тот день,

когда я перестал искать ответы

и начал просто дышать рядом с тобой.

            Благословен час,

когда тишина перестала быть пустой.

                                    Благословен ты — за то, что пришёл»