Две стороны одного креста

      Гето Сугуру проснулся на четвёртое утро в церкви и понял, что привык. К скрипу половиц, к запаху ладана, который просачивался даже в гостевую комнату, к тишине, которая больше не давила, а обволакивала. К лицу священника за завтраком — бледному, усталому, но неизменно вежливому.       Сатору — парень перестал называть его про себя «священником Годжо» уже на второй день — сидел напротив и резал яблоко тонкими дольками. Движения были точными, почти хирургическими. Сугуру смотрел на его пальцы, длинные и тонкие, и думал о том, как похожи они на руки его брата. Те же суставы, та же манера держать нож — чуть выше середины рукояти. Близнецы. Чёртовы близнецы, которые даже едят одинаково.       — Вы сегодня задумчивы. — заметил Сатору, не поднимая глаз.       — Просто смотрю.       — На что?       — На вас.       Священник наконец поднял взгляд. В его голубых глазах мелькнула тень — то ли настороженность, то ли любопытство.       — И что вы видите? — спросил он ровно.       — Человека, который что-то прячет.       Сатору не дрогнул. Только чуть склонил голову, как птица, которая прислушивается к опасности.       — Все мы что-то прячем, Гето. Вы тоже.       — Я не прячу. Я просто не говорю. Это разные вещи.       — И в чём разница?       — Когда прячешь — делаешь вид, что ничего нет. Когда не говоришь — просто ждёшь правильного момента.       Сатору усмехнулся — коротко, почти беззвучно. Это была первая усмешка, которую Сугуру увидел на его лице. Она делала священника пугающе похожим на Садуко.       — Вы философ. — сказал он.       — Я алкоголик с зачатками интеллекта.       — Это не одно и то же.       — В моём случае — да.       Они закончили завтрак в молчании. Парень убрал посуду — это стало их негласным ритуалом: Сатору готовит, Гето моет. Священник сначала сопротивлялся, но потом махнул рукой. Видимо, понял, что гость не уйдёт, пока не перетрёт все тарелки до скрипа.       За окнами шумел лес. Сосны качались от ветра, и их тени скользили по стенам кухни, как призраки. Сугуру смотрел на эти тени и вспоминал бордель. Там тоже были тени — от неоновой вывески, которая мигала всю ночь. Но там тени были грязными, липкими. Здесь — чистыми, почти прозрачными.       — Священник Годжо. — сказал он, ставя последнюю тарелку в сушилку. — Можно задать вам личный вопрос?       — Вы и так задаёте только личные вопросы. — ответил Сатору, сидя за столом с Библией в руках. — Но давайте.       — Вы всегда были таким? — Гето повернулся к нему, опираясь спиной о раковину. — Таким… отдельным?       — Отдельным?       — Ну, знаете. Как будто вы не здесь. Как будто ваше тело в этой кухне, а голова где-то далеко. Я такое часто вижу. У людей, которые пережили что-то очень плохое.       Сатору закрыл Библию. Не хлопнул, а аккуратно прикрыл, проведя ладонью по обложке.       — Вы психолог? — спросил он.       — Нет. Я просто много видел дерьма.       — Тогда вы должны знать, что некоторые вещи лучше не ворошить.       — Я знаю. — Сугуру подошёл к столу и сел напротив. — Но я также знаю, что, если держать их внутри, они сгнивают. И тогда человек начинает пахнуть. Не телом — душой.       Сатору долго смотрел на него. В его взгляде не было злости, только странная, почти уязвимая усталость.       — Я был другим. — тихо сказал он. — Когда-то. Лет десять назад. Я был… наивным. Думал, что, если молиться достаточно усердно, всё будет хорошо. Потом жизнь показала мне, что молитвы не всегда работают.       — И что вы сделали?       — Продолжил молиться. Потому что если не молиться, то что остаётся?       — Остаётся пить. Или трахаться. Или колоться.       — Я предпочитаю молитвы. — сухо ответил Сатору. — У них хотя бы нет побочных эффектов.       — Кроме привыкания.       — Привыкание к вере — не худшая зависимость, Гето.       Они помолчали. Сугуру смотрел на священника и думал о том, что этот человек умеет говорить — красиво, гладко, уводя от главного. Он отвечал на вопросы, но никогда не давал ответов. Каждая его фраза была как дверь, за которой ещё одна дверь. Бесконечный коридор, ведущий в никуда.       — Ладно. — сказал парень, вставая. — Я пойду прогуляюсь. Лес здесь красивый.       — Не уходите далеко. — бросил Сатору в спину. — Здесь легко заблудиться.       — У меня есть чутьё.       — На что?       — На ложь.       Гость вышел, оставив священника одного в тихой кухне. Он не видел, как Сатору сжал Библию так, что побелели костяшки пальцев. И как прошептал в пустоту: «Прости меня, брат».

***

      Лес пах смолой и прелой листвой. Сугуру шёл по тропинке, которая вилась между сосен, и пытался собраться с мыслями. Он остался здесь не случайно. Поначалу он действительно думал о покое, о тишине, о том, чтобы завязать со всеми привычками. Но теперь в его голове поселилась одержимость. Он хотел понять, кто такой Сатору на самом деле.       Он был так похож с Садуко. Одинаковый рост, одинаковые жесты, одинаковый тембр голоса, который иногда срывался на одну и ту же ноту. Но при этом — разные. Садуко был как огонь — яркий, обжигающий, неуправляемый. Сатору — как лёд: холодный, прозрачный, но в нём можно утонуть, если провалиться.       «У вас есть близнец?» — «Нет». Гето вспоминал этот ответ и каждый раз чувствовал, как внутри закипает злость. Он видел, что Сатору лжёт. Чувствовал это кожей. Зачем? Почему так легко и спокойно отрицать существование человека, который носит твоё лицо?       Он остановился у старого дуба, ствол которого был расщеплён молнией. Провёл пальцами по обугленной коре. Подумал о том, что Сатору похож на этот дуб — надломленный, но всё ещё стоящий. А Садуко — на огонь, который ударил в него.       — Чёрт. — выдохнул парень. — Зачем я вообще в это лезу?       Он не знал ответа. Но внутри клокотало что-то, похожее на охотничий инстинкт. Он всегда был таким — если видел тайну, он хотел её разгадать. Не из любопытства, нет. Из желания обладать знанием. Владеть им. Использовать.       Когда Сугуру вернулся, церковь была тихой. Сатору, судя по всему, ушёл в свою келью. Гость прошёл по коридору, заглянул в алтарную часть. Там горели свечи, но священника не было. Тогда он сделал то, на что не имел права. Он подошёл к двери кельи и тихонько приоткрыл её.       Комната была почти такой же, как его собственная, но с одним отличием: на стене висела старая фотография. Парень шагнул внутрь, не в силах оторвать взгляд. Чёрно-белое фото, пожелтевшее от времени. Два мальчика лет десяти, с белыми волосами и одинаковыми лицами. Они стояли обнявшись, улыбаясь в объектив. На заднем плане — тот же холм и та же церковь.       Сугуру подошёл ближе, всматриваясь в их лица. Сатору — это он узнал по более мягкому, почти девчоночьему изгибу губ. Садуко — по наглому взгляду, даже в детстве. Они держались за руки. Их ладони были перевязаны одним бинтом.       — А ты говорил, что у тебя нет брата. — прошептал он.       Гето хотел снять фото, но услышал шаги в коридоре и быстро вышел из кельи, закрыв за собой дверь. Сердце колотилось, как бешеное. Он отошёл к алтарю, сделал вид, что рассматривает иконы.       Через минуту в церковь вошёл Сатору. Он был без рясы — в простой чёрной водолазке и брюках. Увидев Сугуру, он нахмурился.       — Вы что-то ищете? — спросил он.       — Нет. Просто… — парень запнулся. — Просто хотел помолиться. В первый раз за долгое время.       Сатору не поверил. Это было написано на его лице. Но он ничего не сказал. Просто подошёл к алтарю и зажёг ещё одну свечу.       — Если хотите, можете сесть на скамью. Я сейчас начну вечернюю службу.       Сугуру послушно сел. Он смотрел, как Сатору облачается в ризу, как его движения становятся плавными, почти танцующими. И думал о том, что этот человек — загадка. Загадка с множеством слоёв. И он, Гето, будет сдирать их, пока не доберётся до сути.       

***

      Той ночью гость снова не спал. Он лежал в своей кровати, слушая, как ветер воет в колокольне, и ждал. Ждал, когда за дверью послышатся шаги. Они раздались ровно в час ночи — тихие, почти бесшумные, но Сугуру уже научился их слышать.       Он встал, накинул куртку и выскользнул в коридор. Сатору шёл к алтарю. Он не зажёг свет — только свечи. Их пламя трепетало, отбрасывая на стены огромные, движущиеся тени.       Парень спрятался за колонной и наблюдал. Священник встал на колени перед распятием. Его плечи дрожали — не от холода, а от чего-то другого. Гето слышал сдавленные всхлипы, похожие на звериный вой, который пытались заглушить. Сатору плакал. И молился. Громко, почти крича, но шёпотом.       — Господи, я не знаю, за что Ты наказал меня. Я не знаю, почему он. Он был лучше меня. Он был слабее, но лучше. Зачем Ты забрал его, а меня оставил? Я ведь хотел умереть. Я просил смерти. Ты не дал. Зачем?       Сугуру замер. Кровь стыла в жилах. «Он был слабее». «Забрал его». Садуко мёртв? Но Садуко жив. Гето видел его четыре дня назад, в борделе, говорил с ним, спал с ним. Сатору говорил о чём-то другом? Или Садуко умер и воскрес? Или это просто…       Священник замолчал. Его плечи перестали дрожать. Он поднял голову, и парень увидел его лицо — мокрое от слёз, но без истерики. Просто усталое. Смертельно усталое.       — Ты оставил меня здесь. — прошептал Сатору. — Здесь, в этой пустоте. Зачем, если я Тебе не нужен?       Он долго стоял на коленях. Сугуру не мог двинуться с места. Он смотрел на этого человека, на его спину, на его белые волосы, на его пальцы, сжимающие чётки, и чувствовал странную, почти болезненную нежность. Впервые за долгие годы он хотел не разгадать тайну, а просто подойти и обнять. Сказать: «Всё будет хорошо». Хотя сам не верил в хорошее.       Но Гето не сделал этого. Он отступил в тень и вернулся в свою комнату. Лёг, глядя в потолок. Мысли путались, как клубки ниток. «Садуко мёртв? Но я видел его. Он живой. Тогда о ком говорит Сатору? О брате? Но он сказал, что у него нет брата. Врёт. Или… у него был другой брат?»       Парень запутался. Он понял, что единственный способ узнать правду — спросить у Садуко. Но как? В церкви нет телефона, а до города добираться полтора часа. И потом, что он скажет: «Привет, я тут у твоего брата, он плачет по ночам, не знаешь, о ком?»       — Завтра. — прошептал Сугуру. — Завтра я позвоню в бордель.

***

      Утром он сказался больным и попросил у Сатору разрешение сходить в деревню за лекарствами. Священник посмотрел на него с подозрением, но отпустил. Гость спустился с холма и добрался до единственного магазина, где был таксофон. Старенький, в пластиковой будке, с ободранной трубкой.       Он долго стоял, держа в руке монетки, и думал, что делает. Потом набрал номер. Трубку сняли после трёх гудков.       — «Райский сад», слушаю. — голос был усталым, женским. Мэй Мэй.       — Это Гето. — сказал он. — Мне нужен Садуко.       На том конце повисла пауза. Слишком долгая. Сугуру услышал, как Мэй Мэй закурила. Она всегда курила, когда нервничала.       — Сугуру. — сказала она медленно. — Ты где пропадал? Тебя почти неделю не было.       — Я уехал. В горы. Слушай, Садуко там? Он брал трубку?       — Нет. — голос Мэй Мэй стал странным. — Садуко… он исчез.       — Что значит «исчез»?       — Это значит, что его нет. Четыре дня назад он ушёл на вызов и не вернулся. Клиент заплатил, всё было как обычно. А потом — пусто. Я звонила ему, он не отвечает. Домой явилась полиция, сказали, что его видели на вокзале, но больше ничего.       Парень прижался лбом к холодному стеклу будки. Внутри всё оборвалось.       — Четыре дня. — повторил он. — Он пропал четыре дня назад?       — Да. А что? Ты что-то знаешь?       — Нет. — Гето соврал мгновенно. — Просто… он мне должен. Деньги. Я хотел забрать.       — Забудь. — отрезала Мэй Мэй. — Если он объявится, я передам. Но если нет… считай, что долг списан. На том свете деньги не нужны.       Она положила трубку. Сугуру ещё долго стоял, слушая гудки. Четыре дня. Садуко пропал четыре дня назад. В тот же день, когда он приехал в церковь. И Сатору, его брат, сидел тут, молился по ночам и плакал. Как будто он знал. Как будто он был в курсе.       — Чёрт. — выдохнул парень. — Чёрт, чёрт, чёрт.       Он вышел из будки, закурил трясущимися руками. Мысли мчались, как стая загнанных лошадей. «Он сказал «у меня нет брата». Он сказал неправду. Знал ли он, что Садуко пропал? Или он причастен? Нет. Сатору не похож на убийцу. Но тогда почему он плакал? О чём?»       Гето бросил окурок в грязь и пошёл обратно в гору. Ноги несли его сами, а в голове пульсировала одна мысль: «Я должен узнать. Я должен вытрясти из него правду».

***

      Он ворвался в церковь, когда Сатору читал проповедь. Одинокая старушка в первом ряду вздрогнула от грохота двери. Священник обернулся, и в его глазах мелькнул испуг. Настоящий, неприкрытый испуг.       — Гето. — сказал он, стараясь сохранять спокойствие. — Мы не одни.       — Мне плевать. — пересёк алтарь и схватил Сатору за плечо. — Нам нужно поговорить.       — Мы можем поговорить после службы.       — Сейчас.       Старушка встала, покосилась на них, забормотала что-то и выскользнула за дверь. Они остались вдвоём. Сугуру отпустил плечо священника, но не отошёл.       — Ты знаешь, что твой брат пропал? — спросил он прямо.       Сатору побледнел. Сначала лицо, потом губы, потом вся его фигура под рясой. Он пошатнулся, опёрся о алтарь.       — Я не знаю, о чём вы говорите. — сказал он, но голос дрожал.       — Не ври мне! — парень повысил голос. — Я видел фотографию в твоей комнате. Я знаю, что у тебя есть близнец! Его зовут Садуко, он работает в борделе, и он пропал! Ты знаешь, где он?       — Нет! — выкрикнул Сатору. Впервые Сугуру услышал в его голосе истерику. — Я не знаю! Я ничего не знаю!       — Тогда почему ты врёшь? Почему ты сказал, что у тебя нет брата?       Сатору закрыл лицо руками. Его плечи тряслись. Он не плакал — он дрожал, как в лихорадке.       — Потому что я не могу говорить о нём! — выкрикнул он, опуская руки. В его глазах стояли слёзы, но он сдерживал их. — Я не могу! Каждый раз, когда я произношу его имя, я чувствую, как умираю. Понимаешь? Я не могу. Он — моя самая большая ошибка. Мой самый большой грех.       — Какой грех? — Гето схватил его за запястья. — Что ты сделал?       — Я позволил ему уйти. — прошептал Сатору. — Я позволил ему уйти в тот город. Я благословил его на смерть. А потом я ничего не сделал, чтобы его спасти.       — Он жив. — сказал Сугуру. — Он был жив четыре дня назад.       Сатору замер. В его глазах мелькнула надежда — такая яркая и такая хрупкая, что парню стало больно.       — Что? — прошептал священник. — Он жив?       — Был. Я говорил с ним в борделе. Он сказал, что у него есть брат. Он сказал, чтобы я нашёл тебя и передал, что он жив и что ему жаль.       Сатору отшатнулся. Он прислонился к алтарю, сполз по нему и сел на пол, глядя в одну точку. Гето опустился рядом.       — Он сказал, что ему жаль? — переспросил Сатору голосом, который не был похож на человеческий.       — Да.       — Он никогда не говорил так. Он всегда был гордым. Даже когда ошибался. — Сатору посмотрел на парня. В его глазах была такая боль, что у Сугуру перехватило дыхание. — Ты уверен, что это был он?       — Я узнал бы его лицо из тысячи. Оно такое же, как твоё.       Сатору закрыл глаза. По его щеке скатилась слеза. Гость хотел вытереть её, но не посмел.       — Почему он не вернулся? — спросил священник. — Почему он не пришёл сюда?       — Не знаю. Но я узнаю.       Сугуру встал, протянул руку Сатору. Тот взял её — ладонь была холодной и дрожащей. Парень помог ему подняться.       — Я найду его. — сказал он. — Я обещаю.       — Не надо. — тихо ответил Сатору. — Если он хотел бы быть найденным, он бы пришёл сам.       — А если он не может?       Сатору не ответил. Он смотрел на распятие над алтарём, и его лицо было как каменная маска. Гето понял, что больше ничего не добьётся. Он отпустил руку священника и вышел из церкви, оставив его наедине с его горем и его тайнами.

***

      Сугуру стоял на крыльце, курил одну за другой и смотрел на лес. Внутри кипела ярость — на Сатору, который не говорил правду, на Садуко, который пропал, на себя, который влез в это дерьмо. Но сквозь ярость пробивалось что-то другое. Нежность? Жалость? Или желание защитить этого сломленного человека, который плакал по ночам и молился о смерти?       Он докурил, затушил бычок и зашёл обратно. Сатору сидел на скамье, опустив голову. Парень сел рядом, на расстоянии ладони.       — Ты должен рассказать мне всё. — сказал он тихо. — Всё. О том, что случилось, когда вы были детьми. О том, почему он ушёл. О том, почему ты стал священником. Иначе я не смогу помочь.       — А кто сказал, что мне нужна твоя помощь? — голос Сатору был глухим, безжизненным.       — Твои слёзы.       Сатору поднял голову. В его глазах была пустота, но в глубине — гнев. Настоящий, дикий гнев.       — Ты ничего не знаешь. — сказал он. — Ты пришёл сюда, чтобы сбежать от своей жалкой жизни. Ты не знаешь, что такое настоящая боль. Когда твоя половина умирает каждый день, и ты ничего не можешь сделать.       — Моя половина уже умерла. — ответил Гето. — Я сам. Я умер, когда укололся в первый раз. Я умер, когда продал себя. Я умер, когда понял, что мне ничего не страшно. И знаешь что? Я всё ещё хочу жить. Потому что где-то внутри есть надежда, что я могу стать другим. Ради кого-то.       — Ради кого?       — Пока не знаю. Но, может быть, ради того, кто поймёт меня. — Сугуру посмотрел на священника в упор. — Я не прошу тебя открываться прямо сейчас. Но я хочу, чтобы ты знал: я не враг. Я не пришёл сюда, чтобы разоблачать тебя или использовать твою боль.       Сатору молчал. Его дыхание было неровным, но он больше не дрожал.       — Ты устал. — сказал Гето. — Я вижу. И я тоже устал. Может быть, мы оба просто хотим, чтобы кто-то был рядом, не задавая вопросов?       Священник опустил взгляд. Его пальцы теребили край рясы.       — Ты не похож на тех, кто приходит в церковь. — наконец сказал он. — Они обычно либо плачут, либо требуют чуда. Ты просто сидишь и смотришь.       — Я наблюдатель. Это всё, что я умею.       — Наблюдатель, который вмешивается.       — Иногда вмешательство — единственный способ не сойти с ума.       Они помолчали. Тишина была не тяжёлой, а скорее усталой, как после долгого разговора, который не состоялся, но всё же оставил след. Гето заметил, что Сатору не сводит глаз с его рук — грубых, с обкусанными ногтями, с въевшейся грязью под ногтями.       — Что ты ищешь здесь? — спросил Сатору.       — Покой. Ответы. Возможность не пить хотя бы неделю. — Гето усмехнулся. — Пока что получается только второе.       — Ответы на что?       — На вопрос, почему я всё ещё жив, хотя давно перестал хотеть этого.       Сатору поднял на него взгляд. В нём уже не было гнева, только странное понимание.       — Я знаю этот вопрос. — тихо сказал он. — Я задаю его каждую ночь.       — И что отвечаешь?       — Ничего. Просто молчу и жду утра.       Гето кивнул. Он не стал давить. Вместо этого он встал и направился к двери, но на пороге обернулся.       — Ужин через час? — спросил он. — Я могу приготовить что-то простое. Если ты не против компании.       Сатору посмотрел на него с удивлением, словно не ожидал такого предложения.       — Я не голоден. — ответил он.       — А я голоден. И если я буду есть один, это будет слишком похоже на старые времена. А я хочу чего-то нового.       Священник долго молчал, потом едва заметно кивнул.       — Хорошо. — сказал он. — Я приду.

***

      Кухня осветилась тусклой лампой, когда Сугуру достал рис, овощи и яйца. Он не умел готовить изысканно, но с простой едой справлялся — всё, что требовалось, чтобы не умереть с голоду. Он резал лук, шинковал морковь, ставил кастрюлю на огонь. Пахло жареным маслом и зеленью.       Сатору вошёл через десять минут, бесшумно, как тень. Он переоделся в простую чёрную футболку и штаны — без рясы он выглядел моложе и уязвимее. Его плечи были опущены, но в глазах появилось что-то вроде любопытства.       — Пахнет… хорошо. — сказал он, садясь за стол.       — Я не обещаю изысков, но съедобно. — ответил Гето, помешивая рис. — Садись. Сейчас будет.       Они ели молча, но молчание было другим — не враждебным, а скорее сосредоточенным. Сугуру замечал, как Сатору ест маленькими кусочками, тщательно пережёвывая, будто каждый глоток был ритуалом. Он пил воду, а не чай, и смотрел в окно на тёмный лес.       — Расскажи о своей жизни. — вдруг сказал Сатору. — До того, как ты пришёл сюда.       Гето отложил палочки и задумался.       — Я был никем. — честно сказал он. — Работал в баре, потом в такси, потом нигде. Пил, курил, кололся. Спал с кем попало. Думал, что так и умру — в грязной квартире, с иглой в вене. Но какой-то внутренний голос сказал: «Ты не хочешь этого». И я поехал.       — И ты думаешь, что здесь это пройдёт?       — Не знаю. Но я хотя бы попытался. — Он посмотрел на Сатору. — А ты? Ты всегда был священником?       Сатору отпил воды, помедлил.       — Нет. Я был учеником, потом послушником. А до этого — просто мальчиком, который любил брата больше, чем Бога.       — Что случилось с братом? — Гето задал вопрос мягко, без нажима.       Сатору долго молчал. Его пальцы сжимали стакан, потом разжались.       — Он ушёл. Ушёл в город, в ту жизнь, о которой я ничего не знал. Я остался здесь, в вере. Я думал, что он одумается и вернётся. Но он не вернулся. Он выбрал тьму.       — И ты винишь себя?       — Каждый день.       Гето хотел что-то сказать, но понял, что слова сейчас не нужны. Он просто протянул руку через стол и накрыл ладонь Сатору. Коротко, всего на пару секунд, но этого было достаточно.       — Я не знаю, что чувствовать. — сказал Сугуру. — Но я знаю, что ты не один. Если ты хочешь поговорить — я здесь. Если хочешь помолчать — я тоже здесь.       Сатору посмотрел на его руку, потом поднял глаза. В них блеснула благодарность, смешанная с удивлением.       — Спасибо. — прошептал он. — Правда.       — Не за что. Это просто ужин.       — Я не об этом.       Они доели. Гето убрал посуду, а Сатору сидел, глядя в окно. Когда парень закончил, он подошёл и сел рядом.       — Может быть, завтра мы поговорим снова. — сказал он. — Или послезавтра. Не торопись. Я никуда не уйду, пока не почувствую, что могу помочь.       Сатору слабо улыбнулся — впервые за всё время их знакомства.       — Ты странный. — сказал он. — Ты пришёл сюда как сломленный человек, а ведёшь себя как спасатель.       — Может быть, я устал быть сломленным. — ответил Гето. — И решил попробовать что-то другое.       Они сидели в тишине, и в этой тишине было больше понимания, чем в любых словах.

***

      Перед тем как разойтись по комнатам, Гето остановился у двери своей кельи. Сатору стоял напротив, в коридоре, и смотрел на него с той же усталой благодарностью.       — Спокойной ночи. — сказал священник.       — Спокойной ночи.       Парень уже взялся за ручку, когда Сатору тихо произнёс:       — Гето.       — Да?       — Сегодня… я впервые за долгое время почувствовал, что могу дышать. Спасибо, что ты здесь. Не за помощь — за то, что ты просто есть.       Сугуру обернулся. В свете тусклой лампы лицо Сатору казалось почти прозрачным.       — Я тоже. — ответил он. — И я не уйду.       Он зашёл в комнату, лёг на кровать. За стеной было тихо, но в этой тишине он больше не чувствовал пустоты. Только странное, тёплое ощущение, что он — часть чего-то большего, чем его собственная разбитая жизнь.       Он сжал крестик в кармане — тот самый, что дал ему Садуко. И подумал: «Я найду тебя, Садуко. И я верну тебя брату. Это — единственное, что я хочу сделать правильно».       Перед тем как провалиться в сон, он услышал, как где-то в церкви зазвучал тихий голос Сатору — не молитва, а просто напев, старую мелодию, которую пела их мать. Гето закрыл глаза и улыбнулся. Впервые за годы он чувствовал, что просыпаться завтра — не самое плохое, что может случиться.

***

            «Боже, если Ты слышишь меня — я больше не прошу смерти.

                                                Я прошу дать мне сил быть рядом.

                              Хотя бы ещё одно утро. Хотя бы ради него»