Академия "Лунный Вой". Кошмар для ректора.

Pov. Кир В нашей семье было правило. О Семёне не говорить, никогда, вообще, даже шепотом, как будто его не существовало, будто он умер, хотя все прекрасно знали, что это не так. Он был жив, здоров и частично даже знаменит, иногда его показывали по телевизору, иногда его фотографии всплывали в интернете. Соседи по нашему элитному коттеджному поселку порой начинали шептаться за спиной матери, будто она была глухой и не могла сложить два плюс два, и понять, о ком идёт речь. Тогда отец мрачнел ещё сильнее обычного и уходил курить во двор, а дома снова наступала тишина, тяжёлая, неприятная, такая, от которой хочется открыть окно и впустить хоть немного воздуха. Я не помнил Семёна, почти. Когда его отправили в ту элитную Академию, из которой он благополучно сбежал, я был слишком маленьким. Какие-то обрывки воспоминаний остались. Смех, тёплые руки, широкие плечи, на которых я часто сидел, мягкий, добрый голос, но лицо давно стёрлось из памяти. Зато я прекрасно помнил другое, как отец однажды разбил тарелку о стену, услышав фамилию Семёна в новостях. Как мать потом всю ночь плакала в кабинете, наливаясь коньяком, и как орал Артем, ссорясь с отцом и убеждая его, что проблему нужно устранить кардинально, чтоб выродок их род больше не позорил. Но устранить проблему не удалось и после этого фотографии Семена исчезли из дома, все до одной, словно их никогда и не было. Я рос, и все больше понимал, что скорее всего больше не увижу Семена никогда, поэтому письмо, появившееся на столе казалось невозможным. Я увидел его утром, это был обычный конверт, потрёпанный такой, без обратного адреса. Отец долго смотрел на него, потом бросил мне так, будто ему пришлось коснуться куска дерьма. -- Читай, -- брезгливо сказал он. Я развернул лист и сразу узнал почерк, хотя никогда раньше его не видел. Странное чувство, будто память вдруг проснулась. "Кир, солнце мое, если ты читаешь это письмо, значит я наконец нашёл способ передать его в обход нашего дорогого папаши. Во-первых, привет. Во-вторых, я жив. В-третьих, если отец говорит обратное — он врёт. В-четвёртых, у нас всё хорошо. Я открыл Академию для магически одаренных детей. Да, звучит бредово, но я не шучу. У нас здесь все очень серьезно, подход к образованию на высшем уровне, у нас даже есть коза. Нет, я не объясню, зачем она нам, это слишком сложно, но, тем не менее, она есть. Если захочешь увидеться — приезжай, у нас как раз набор первокурсников в разгаре. Если не захочешь — тоже пойму, значит ты стал таким же, как отец, что ж, бывает. Не знаю, зачем вообще пишу тебе, ты, наверное, напрочь забыл о моем существовании, но, тем не менее, что-то подсказывает мне, что тебе дома плохо, и ты должен знать обо мне правду, ну а там, выбор за тобой. Семён." Я перечитал письмо три раза, потом четвёртый, потом пятый. Отец молчал, мать тоже. В доме стояла такая тишина, что слышно было, как тикают часы. Наконец отец сказал: -- Выбрось эту пакость немедленно. Ну, чего застыл? Я поднял голову. -- Что? -- я даже сперва не понял, чего он от меня хочет. -- Выкинь эту дрянь. -- Почему? -- Потому что я так сказал. Именно тогда я впервые за всю жизнь посмотрел ему прямо в глаза. -- А если не выброшу? Кажется, никто не ожидал, что я это произнесу, особенно я сам. Отец медленно поднялся, стул скрипнул по полу. Мать побледнела, понимая, что сейчас будет, а я вдруг понял, что больше не могу. Не могу делать вид, будто у меня никогда не было брата, не могу притворяться, что мне всё равно и спокойно жить среди этого молчания, больше напоминающего заговор. -- Я хочу увидеть брата, -- четко, почти по буквам сказал я. -- Ты ничего о нём не знаешь, -- процедил отец. -- А ты знаешь? Он дёрнулся так, словно я его ударил, первый раз в жизни и впервые не нашёлся что ответить. Через неделю я сбежал. Все было совсем не так как в кино, я не выбирался из окна по простыням под покровом ночи, не убегал от стаи собак. Просто сел в автобус и уехал. Как был, с тощим рюкзаком, письмом в кармане и с сердцем, которое колотилось так сильно, будто собиралось выпрыгнуть из груди. Я понятия не имел, что ждёт меня впереди. Может быть, брат окажется совсем не таким, каким я его представлял. Может быть, он вообще не захочет меня видеть, и сейчас я совершаю самую большую ошибку в жизни. Но одно я знал точно, если останусь дома — никогда себе этого не прощу. Автобус остановился возле огромных деревянных ворот. Над воротами висела вывеска. «АКАДЕМИЯ ЛУННЫЙ ВОЙ». Буквы были настолько кривыми, что мне сразу захотелось познакомиться с человеком, который их вырезал, потому что либо он был гением, либо сумасшедшим, либо Семёном, кстати, в этот вариант верилось больше всего. Я поднял чемодан, сделал шаг вперёд и вдруг услышал за спиной подозрительное: -- Ме-е-е. Обернулся, возле ворот стояла самая настоящая коза и очень внимательно меня рассматривала, будто знала обо мне что-то важное. Потом она прищурилась и неожиданно произнесла человеческим голосом: -- О, Семена малой приехал. Я уронил рюкзак. Коза набрала в грудь воздуха и заорала так, что вздрогнул весь лес: -- Семеееен иди сюда, твой малой приехал. И тут где-то далеко за деревьями раздался взрыв. Кажется, именно тогда я должен был понять, что спокойная жизнь закончилась, потому что нормальные академии не начинаются с говорящей козы и уж точно не начинаются со взрыва. За деревьями грохнуло так, что птицы сорвались с веток огромной чёрной тучей, а земля под ногами едва заметно дрогнула. Я вздрогнул, а коза рядом даже ухом не повела, будто это происходило каждый день, хотя почему «будто», судя по её выражению морды — именно так и было. -- Не обращай внимания, -- сказала она. -- На что именно? -- На взрыв. -- Там что-то взорвалось! -- Ну да. -- И тебя это не беспокоит? Коза посмотрела на меня с жалостью, так обычно смотрят на очень маленьких детей, или на людей, которые только что спросили что-то невероятно глупое. -- Послушай, -- проникновенно сказала она, -- это всего лишь твой первый день в Академии, поэтому привыкай и постарайся сделать это как можно быстрее -- К чему? -- Ко всему. После чего она повернулась к воротам и снова заорала: -- Семён!!! Лес содрогнулся, кажется, в радиусе километра оглохли все живые существа, но в Академии на вопли тоже отреагировали, и спустя несколько секунд ворота распахнулись. Я увидел человека, который нёсся к нам через двор Академии. Нет, слово «шёл» тут совершенно не подходило, он именно нёсся, перепрыгивая через какие-то ящики, уворачиваясь от бегущих навстречу подростков, попутно отбирая у кого-то огромный арбалет. -- Нет, Вадик пользоваться Этим на территории Академии нельзя! -- объяснял он хозяину арбалета. -- Но почему?! Потому что это не просто арбалет, это ещё и катапульта, или думаешь я этого не вижу? -- А в чём разница?! -- Во всем, -- решительно заявил Семён. Парень искренне задумался, Семён же уже бежал дальше и только потом заметил меня, замер, остановился так резко, словно налетел на невидимую стену и стоял. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. И я вдруг понял, что младенческая память всё-таки существует, потому что лицо оказалось знакомым. Не полностью, не до конца, но знакомым, словно я видел его тысячу лет назад и всё это время просто пытался вспомнить. Он стал старше, шире в плечах, выше. Рукава рубашки были закатаны, в волосах застрял какой-то лист, а на лице читалась усталость человека, который одновременно работает директором, воспитателем, спасателем, сторожем, психиатром и жертвой обстоятельств. -- Господи... Это было первое, что он сказал, потом ткнул в меня пальцем и заявил: -- Ты вырос. -- Логично, -- ухмыльнулся я. -- Не, я серьёзно вырос. А каким ты меня ожидал увидеть? -- Не знаю, -- Семён задумался, а потом сообщил. -- Поменьше. -- Спасибо, но я же расту. -- Логично, -- вздохнул Семён, -- но я не ожидал, что ты уже такой взрослый. Я неожиданно улыбнулся, он тоже, и в этот момент что-то внутри меня странно дрогнуло, будто между нами не было всех этих лет и молчания, которое медленно, но верно убивало душу. Не было всех этих запретов и семейных войн, казалось, будто мне снова пять лет, и этот человек опять может поднять меня на плечи... Вот только теперь я был почти с него ростом. -- Ну привет, малой, -- наконец-то окончательно пришел в себя он. -- Привет. И вдруг стало очень неловко, потому что я ехал сюда неделю и сотни раз за это время представлял эту встречу, придумывал слова, а теперь не мог сказать ничего внятного. К счастью, Семён остался Семёном, то есть человеком, который был физически неспособен выдерживать серьёзность дольше десяти секунд. -- Так, -- решительно спросил он вдруг, усмехнувшись, -- ты есть хочешь? -- Немного. -- Отлично, -- он расцвел в искренней улыбке. -- И что же в этом хорошего? -- То, что если бы ты сказал «нет», я бы подумал, что тебя подменили, а сейчас я уверен, передо мной мой брат. И в этот момент где-то справа снова грохнуло, на этот раз гораздо ближе. Мы одновременно повернули головы. Над крышей одного из корпусов поднималось облако разноцветных искр, синих, зелёных, фиолетовых, очень красивых, но подозрительных. Семён медленно закрыл глаза. Нет, только не это! Издалека донёсся восторженный вопль: -- Работает, я же говорил, что это работает! Правда теперь не выключается... Я посмотрел на брата и тихо спросил: -- Что это было? Он несколько секунд молчал, потом тяжело вздохнул и пояснил: -- Это был конкурс. -- Какой конкурс? -- Самая красивая магическая иллюминация к летнему балу. -- И? -- Один из учеников решил, что обычные гирлянды — это скучно. -- И что сделал? -- Попытался создать искусственное северное сияние. Я посмотрел на небо, там действительно уже начинало переливаться что-то огромное и светящееся, причём среди сияния почему-то плавали гигантские светящиеся утки. -- Почему утки? -- Не знаю. -- Правда не знаешь? -- Кир, -- устало сказал он, -- я уже давно перестал задавать этот вопрос. Словно в подтверждение его слов одна из уток неожиданно открыла клюв и издала звук церковного колокола. Где-то вдалеке завыл волк, кто-то зааплодировал, кто-то закричал: -- Ещё уток, не жадься! Семён снова закрыл лицо ладонью, а потом решительно сказал: -- Пойдём. -- Куда? -- Домой, куда же ещё. Это слово ударило неожиданно сильно. Домой. Он звал меня не в Академию, не в общежитие, домой. Будто он вообще не сомневался, что мне здесь место, и решение уже было принято. И почему-то именно тогда я понял, что не зря сбежал, потому что впервые за много лет кто-то посмотрел на меня не как на проблему, не как на сына своего отца, не как на фамилию, а просто как на младшего брата, который наконец приехал. Семён подхватил мой рюкзак так легко, словно тот ничего не весил, и уверенно зашагал по выложенной неровным камнем дорожке, уводя меня в глубь территории Академии. Я шёл следом, едва успевая крутить головой по сторонам, и пытаться осознать реальность происходящего, ведь этот мир не имел ничего общего с той чопорной и стерильной обстановкой, к которой я привык в нашем элитном посёлке. Вокруг нас царил контролируемый, но абсолютно искренний хаос: над головами проносились бумажные самолетики, оставлявшие за собой шлейф из искр, на лужайке группа подростков пыталась удержать в воздухе огромный бурлящий водяной шар, а гигантские светящиеся утки в небе продолжали методично оглашать окрестности колокольным звоном. Брат продвигался сквозь эту суматоху с поразительным спокойствием, то и дело кивая проходящим мимо ученикам, которые приветствовали его с какой-то особенной, почти семейной теплотой. Коза, оставшаяся у ворот, пренебрежительно фыркнула нам вслед и принялась жевать край объявления на столбе, окончательно убеждая меня в том, что законы логики здесь временно приостановили своё действие. Мы миновали старинный фонтан, в котором вместо воды бурлило что-то подозрительно похожее на яблочный сидр, и подошли к крыльцу трёхэтажного особняка, густо заросшего диким виноградом. Этот корпус выглядел гораздо уютнее остальных, от него веяло теплом нагретого за день дерева, старыми книгами и чем-то неуловимо родным, отчего у меня перехватило дыхание. Семён толкнул тяжелую дубовую дверь, и мы очутились в просторном холле, где на полу лежал огромный пушистый ковёр, а в камине, несмотря на тёплое время года, едва заметно теплились угли. Здесь было тихо, если не считать приглушённого гула, доносившегося откуда-то сверху, и мерного тиканья напольных часов, которые вместо цифр показывали фазы луны и странные алхимические символы. Семён аккуратно поставил рюкзак у стены, повернулся ко мне и внимательно, уже без прежней суеты, посмотрел прямо в глаза, словно пытался разглядеть во мне того маленького мальчика, которого он когда-то оставил в родительском доме. -- Располагайся, малой, теперь это твой дом, по крайней мере на то время, пока ты сам этого захочешь, -- негромко произнёс он, и в его голосе проскользнула такая глубокая, искренняя забота, от которой у меня внутри окончательно растаял ледяной ком, смерзавшийся все эти годы. Он мягко хлопнул меня по плечу, заставив улыбнуться, и уже открыл рот, чтобы объяснить, где находится моя комната, как вдруг тишину холла нарушил оглушительный грохот со стороны парадной лестницы. По деревянным ступеням, едва не сбивая друг друга и совершая какие-то совершенно немыслимые кульбиты, скатилась пара абсолютно одинаковых темноволосых парней. Они были настолько похожи, что у меня на секунду зарябило в глазах: одинаковые непослушные вихри волос, одинаковые синие глаза и одинаковые куртки, испачканные чем-то ярко-зелёным, подозрительно напоминающим болотную тину. Семён даже не вздрогнул, он лишь тяжело вздохнул и прижал ладони к вискам, явно узнавая виновников очередного переполоха с первых секунд их эффектного появления. Близнецы, ничуть не смутившись присутствием директора, мгновенно вскочили на ноги, отряхнулись и уставились на меня с таким искренним, неприкрытым любопытством, будто я был каким-то редким магическим артефактом, только что доставленным из секретной экспедиции. -- Смотри-ка, Влад, это же тот самый малой, про которого Генриетта на всю округу раструбила, -- звонко произнёс один из них, делая шаг вперед и бесцеремонно разглядывая мой тощий рюкзак. Второй тут же подхватил мысль, ухмыляясь точно такой же обезоруживающей и предваряющей неприятности улыбкой, и добавил, что для грозного родственника нашего директора я выгляжу слишком прилично и даже как-то подозрительно цивилизованно. Они продолжили говорить одновременно, перебивая друг друга, подхватывая фразы на лету и закручивая вокруг меня настоящий словесный вихрь, от которого у меня окончательно пошла кругом голова после тяжелой дороги. Семён решительно шагнул между нами, прерывая этот поток нахлынувшей энергии, и строго, но с едва заметной усмешкой в уголках губ, представил их, назвав Аником и Владом, самыми невыносимыми первокурсниками, которые умудрились разгромить кабинет травоведения еще до официального начала учебного года. Близнецы синхронно прижали руки к сердцу, изображая оскорблённую невинность, и в один голос заявили, что это была чистая случайность, а плотоядный плющ сам первый начал проявлять к ним нездоровый интерес. Я смотрел на эту парочку и впервые за долгое время чувствовал, как страх перед неизвестностью отступает, уступая место какому-то безумному, захватывающему предвкушению. Аник и Влад, нисколько не боясь сурового взгляда Семёна, уже вовсю строили планы, как покажут мне Академию, попутно споря, стоит ли вести меня к призраку, который заведует столовой прямо сейчас или лучше подождать до темноты, чтобы эффект был более захватывающим. Брат лишь покачал головой, устало улыбнулся и подтолкнул меня в сторону лестницы, шепнув, что если я выживу в первый час общения с этими оболтусами, то никакая магия мне уже точно не будет страшна. И в этот момент, глядя на улыбающегося Семёна и спорящих близнецов, под колокольный кряк светящихся уток за окном, я окончательно понял, что моя прежняя, душная жизнь осталась где-то бесконечно далеко, а здесь, в этом сумасшедшем доме, я наконец-то оказался на своем месте и точно смогу залечить все свои душевные раны. Аник и Влад не стали дожидаться, пока я поднимусь по лестнице, а просто коршунами налетели с двух сторон, бесцеремонно отобрали мой рюкзак и поволокли его вверх, продолжая на ходу спорить о каких-то неведомых мне вещах. Семён лишь махнул рукой и крикнул вслед, чтобы они показали мне свободную комнату в левом крыле, после чего скрылся в глубине коридора первого этажа, оставив меня на растерзание этой неукротимой стихии. Я шёл за близнецами, чувствуя себя невероятно скованно, ведь в моей прошлой жизни никто не нарушал чужие границы так легко и просто, без долгих политесов и оценивающих взглядов. Здесь же всё было иначе: парни перебрасывались колкостями, умудрялись пинать рюкзак на поворотах, словно он был футбольным мячом, и то и дело оборачивались, проверяя, не отстал ли я. Они привели меня в небольшую, но уютную комнату с круглым окном, выходящим на тот самый сумасшедший двор, где всё ещё летали утки, быстро бросили вещи у порога и уселись прямо на подоконник, выжидательно уставившись на меня. Влад, который, как мне показалось, был чуть более импульсивным, с ходу заявил, что моя столичная куртка слишком чистая для этого места, и уже через пару дней её обязательно прожжёт какая-нибудь алхимическая гадость или пожует коза. Аник тут же поддакнул братцу, заметив с ехидной улыбкой, что коза вообще питает слабость к дорогой шерсти, так что мне стоит держать свои вещи подальше от её зубастой морды, если я не хочу остаться без гардероба. Я присел на край застеленной кровати, всё ещё сжимая в кулаках лямки рюкзака, как спасательный круг, и эта моя зажатость явно не укрылась от их внимательных глаз. Они не стали давить или расспрашивать о семье, словно интуитивно чувствуя, что за моим внезапным появлением стоит какая-то не самая весёлая история, вместо этого Аник просто достал из кармана слегка помятое, но удивительно пахнущее корицей яблоко и перебросил его мне. Ловким движением я поймал фрукт, и этот мимолётный жест словно разбил невидимое стекло, разделявшее нас, заставив меня впервые за день по-настоящему расслабиться. Близнецы начали наперебой рассказывать про внутренние порядки Академии, про то, как Семён на самом деле гоняет всех за прогулы, но всегда прикрывает перед министерскими проверками, и как местный повар-призрак жутко обижается, если кто-то не доедает овсянку по утрам. Слушая их сумбурные, полные веселья истории, я поймал себя на мысли, что моё сердце больше не бьётся в бешеном ритме, а плечи, которые я привык держать очень прямо под суровым взглядом отца, наконец-то расслабились. Я сделал первый укус, сладкий сок брызнул на пальцы, и я неожиданно для самого себя негромко рассмеялся, прерывая их очередной спор о том, можно ли использовать заклинание левитации на спящем старосте. Близнецы тут же замолчали, переглянулись с победными ухмылками, и Влад удовлетворённо констатировал, что «малой директора» всё-таки умеет подавать признаки жизни, а значит, из меня ещё можно будет сделать человека. В этот момент, глядя на их открытые, красивые лица в лучах заходящего солнца, я впервые за долгие годы ощутил, как внутри меня начинает таять тяжёлый, холодный лед одиночества, уступая место странному, но такому долгожданному чувству свободы. Иногда, понял я в тот момент, даже будучи новеньким во вполне уже сложившимся коллективе, можно найти для себя кое-что и измениться, сбрасывая с себя паутину прошлого, которая порой окутывает нас слишком крепко и держит в своих сетях, не отпуская. В этот момент я не боялся ни отца, ни Артема, меня даже не волновало то, что теперь меня наверняка лишат фамилии, как и Семена в свое время. Хотя, это ведь далеко не самое плохое, что с нами может случиться, правда? Какая разница, какая у тебя фамилия, если рядом есть те, кто готов смеяться с тобой и делиться яблоками, рассказывать истории или просто молчать, сочувственно глядя, и тихо улыбаться. Потеряв фамилию, я нашел нечто более важное -- семью, и я считаю, что это достойная замена.