Неомения

С того самого вечера, когда они вернулись с бала, Эдвард изменился. Необратимо и пугающе. Эффи тогда просто рухнула на кровать прямо в его пиджаке, накинутом поверх вечернего платья. Она помнила только, как прижалась щекой к широкой груди и провалилась в сон без сновидений. А когда проснулась — Эдвард был другим. Это не было чем-то, что можно было описать одним словом. Это была неуловимая перемена. Тень, упавшая на лицо. Во взгляде появилось что-то новое — какое-то надрывное отчаяние. Эффи чувствовала это в его объятиях. Они стали крепче, будто он пытался впечатать её в себя, сделать частью собственного тела, чтобы никогда не разлучаться. В его поцелуях. Они стали дольше, глубже, жаднее. Исчезла привычная, почти болезненная осторожность. Теперь, когда их губы встречались, она чувствовала не только страсть, но и какой-то животный страх, который он пытался заглушить этой близостью. Она раскрыла Эдварду самое сокровенное — свой страх стать пустой, безразличной ко всему. И теперь казалось, что Эдвард жил в постоянном, изматывающем кошмаре, где он уже потерял её. Существовал на грани паники. Поначалу она не поняла этого и более долгие, откровенные поцелуи кружили голову. Но очень скоро она начала замечать. Она уходила в резервацию или бродила по лесу с волками. А когда возвращалась — иногда через несколько часов, иногда ближе к ночи — он был там. Сидел на каменных ступенях её крыльца, словно статуя. Не читал. Не слушал музыку. Просто сидел и ждал. Застывшая фигура, смысл существования которой сводился к одному — дождаться её возвращения. В первый раз она опешила, но списала на случайность — мало ли, плохое настроение, вот и решил не делать ничего, а просто подождать. Во второй — насторожилась. А на третий поняла: это не совпадение. Только в тот момент, когда их взгляды встречались, он оживал. С плеч спадала невидимая тяжесть, в тёмных глазах загорался свет. Он словно делал первый вдох за всё время её отсутствия. Это было неправильно. Чудовищно неправильно. Эффи чувствовала это всеми фибрами своего существа. Но как сказать ему об этом? Как объяснить, что это пугает? Она боялась, что он поймёт неправильно, что его вечно виноватое сердце воспримет это как «ты делаешь мне больно» или, хуже того, «я боюсь тебя». Истина же была в другом: она хотела, чтобы он жил, а не существовал от одной их встречи до другой. Май дышал влажным теплом и обещанием скорого лета. И в один из вечеров Эффи решилась. Она ухаживала за садом — поливала, гладила листья, разрыхляла почву, чувствуя, как земля благодарно гудела. Эдвард был рядом. Он проверял изгородь на прочность, потому что взбунтовавшиеся ветви молодого хмеля решили расти не в ту сторону, угрожая целостности конструкции. Эффи отряхнула руки, собираясь с духом. Впервые в жизни ей было сложно говорить прямо. Она — кто презирала людские недомолвки и манипуляции — впервые решила попробовать пойти их путём. Путём намёков. — Тебе не скучно? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал небрежно. — Просто сидеть и ждать, когда меня долго нет? Эдвард на секунду замер, сжимая в руке непокорную зелёную плеть. Потом повернулся. В золотистых глазах на мгновение мелькнула тень непонимания. — Нет, — ответил он просто. В этом коротком слове не было ни вызова, ни обиды. Только сухая констатация факта. Как будто он говорил: «Нет, дышать мне не скучно». Эффи замялась. Она сорвала травинку и начала нервно теребить её в пальцах, чувствуя себя полной дурой. — Я к тому, что тебе не обязательно сидеть снаружи, — осторожно продолжила она. — Ты можешь зайти в дом. Почитать что-нибудь. Или послушать музыку. Знаешь, я могла бы даже купить пианино! — Она встрепенулась, ухватившись за эту идею. — Хотя оно не поместится в гостиной, разве что вынести диван, но его некуда... Она замолчала, поняв, что тараторит какую-то бессвязную чушь. Эдвард медленно подошёл, мягко коснулся губами макушки. А затем кончиками пальцев подхватил непослушную прядь, что вечно падала ей на глаза, и заправил за ухо привычным жестом. — Всё в порядке, Эффи, — говорил он убаюкивающим голосом. — Мне действительно не скучно. Она взглянула в его лицо. В глазах снова виднелась та самая надрывная нежность. И она поняла: он не уловил ничего. Ни намёка, ни страха, ни просьбы. Он думал, что она просто беспокоится о его комфорте. Как будто его комфорт вообще имел значение по сравнению с тем чудовищным грузом, который он на себя взвалил. Эффи опустила глаза, чувствуя внутри что-то неприятное — беспомощность. Что ж, путь намёков с треском провалился. Она лишь убедилась в том, что знала всегда: её оружие — честность. Рано или поздно ей придётся набраться смелости и высказать ему всё прямо. Осталось лишь подобрать правильные слова. Впрочем, точка кипения наступила раньше, чем Эффи рассчитывала. Близился выпускной. Эммета, Розали и Джаспера ждала очередная церемония — ещё одна в бесконечной череде таких же, после которой они, как обычно, решат, чем заняться ближайшие несколько лет. У Калленов это стало своеобразной традицией: после школы они выбирали колледж и специальность, которую ещё не осваивали — новый виток в их бесконечном ученичестве. Эммет как-то разоткровенничался. Рассказал, что несколько десятилетий назад, вместо того чтобы снова зубрить учебники, он спонтанно забрал Розали и увёз в джунгли. Они провели там вдвоём с полгода — только они, природа и полная свобода. А потом просто путешествовали по континенту, от океана до океана, время от времени навещая семью, пока не пришёл срок снова поступать в новую школу и примерять на себя новые личины. Он вспоминал об этом с такой неподдельной, мальчишеской нежностью, что Эффи не могла сдержать глупой улыбки, совершенно против её воли растягивающей губы. Но что поразило её больше всего, так это Розали. Обычно она пресекала любые поползновения Эммета трепаться об их личной жизни. А тут — молчала. Сидела чуть поодаль, делая вид, что поглощена выбором цвета лака для ногтей, но Эффи заметила: на её губах тоже дрожала тень улыбки. Воспоминания о тех жарких, диких месяцах растопили даже её вечную ледяную броню. За несколько дней до церемонии Эффи поехала в Порт-Анджелес с Элис. Та уговорила помочь с организацией выпускной вечеринки, и они несколько часов носились по магазинам, выбирая гирлянды, свечи и какие-то невероятные композиции из сухоцветов для большой гостиной. И всё бы ничего, но параллельно Элис весьма настойчиво старалась таскать Эффи по магазинам одежды, то и дело склоняя к примерке каблуков. — Ну хотя бы эти! — взмолилась Элис. — Ни за что! — Эффи яростно упёрлась руками в боки, всем видом повторяя собственные слова. — Но они такие красивые! — Крохотная вампирша схватила туфлю с малахитовой велюровой отделкой и замахала ею перед острым носом Эффи. — Элис… — проронила Эффи и пальцем отвела обувь от своего лица. — Я понимаю, что в силу своих физиологических особенностей ты не чувствуешь боли, но я-то чувствую! Я не буду носить это орудие пыток. Элис вздохнула, состроив не просто грустное, а по-настоящему траурное выражение лица. И вдруг провалилась куда-то внутрь себя — в видение, остолбенев на месте. Эффи наблюдала, осторожно забрав туфлю из крохотных замерших рук раньше, чем та выскользнула из бледных пальцев прямо на пол. Когда Элис пришла в себя, её лицо стало грустным по-настоящему. Тревога отразилась в дрогнувшем изгибе тонких бровей, в поджатой узкой нижней губе. Она выглядела как ребёнок, который вот-вот расплачется навзрыд. — Элис? — Эффи испугалась. Такой она Элис не видела ни разу. Миниатюрная умбра нервно покусывала губы, прежде чем поднять взгляд. А когда подняла — в них читалась неуверенность. Она явно сомневалась, говорить ли. И всё же, решилась: — Ты знаешь, что с ним происходит? — спросила она шёпотом. Без сомнений, Элис увидела в своём видении Эдварда. Или лишь его тень на ступеньках каменного коттеджа. Взгляд вампирши был таким пронзительным, что Эффи отвернулась. Ей не хотелось ничего рассказывать. Не потому что не доверяла. А потому что сначала должна была поговорить об этом с ним. Но по-прежнему не знала — как. — Догадываюсь… — уклончиво ответила ведьма, и вернула зрительный контакт. — Дома он тоже… такой? — Как призрак? Да. — Элис обняла себя одной рукой, сминая ткань шёлковой синей рубашки. — Все заметили. Эффи поджала губы, уставившись на туфлю в безвольно опущенной руке. — Это моя вина, — не выдержала она, — Рассказала кое что личное… Элис поймала подбородок Эффи, приподнимая лицо — осторожно, но твёрдо. Её пальцы были холодными, но прикосновение не было неприятным. — Ты не можешь быть в ответе за то, что он чувствует, — выпалила она с таким напором, которого Эффи от неё не ожидала. — Ты же понимаешь, да? Эффи кивнула. И всё равно чувство вины не отпускало — мерзко ковырялось где-то в затылке. Они постояли в тишине под косые взгляды прохожих с добрую минуту, когда Эффи подняла туфлю. Протянула обратно Элис. — Знаешь, в Ковене есть поговорка: «Настоящая вис носит то, в чём удобно проклинать врагов». Взгляд Элис немного посветлел, глаза прищурились. — Серьёзно? — Нет, — отрезала Эффи. — Но звучит убедительно. Ты почти поверила, правда? Элис рассмеялась — тише обычного. Смех, обычно похожий на перезвон колокольчиков, прозвучал как далёкий звук рождественских бубенцов. Красиво, но слишком меланхолично. Они двинулись дальше, и даже смогли ненадолго отвлечься, раствориться в предпраздничной суете. Белоснежный Porsche Boxster подъезжал к домику в лесу, и Эффи поёжилась. Он сидел там. Снова. На ступенях крыльца, один, в давящей тишине, которую, казалось, не нарушал даже ветер в кронах елей. Неподвижный силуэт, вырезанный из сумерек. Элис бросила на Эффи быстрый, полный тревоги взгляд. Ни одна из них не произнесла ни слова. Ну всё. Это больше не было её личной проблемой — её и Эдварда. Его отчаяние, его молчаливое, изматывающее бдение на пороге ведьмовского дома задевало всех, кому он был дорог. Эффи смотрела на его сгорбленные плечи, на застывший профиль, и чувствовала, как внутри что-то сжимается в тугой, холодный узел. Страх. И решимость. Время отговорок и поиска «правильных слов» кончилось. Она больше не могла ждать. Пришло время действовать. Она вылетела из машины резко, точно пружина, которую слишком долго сжимали. Дверца спорткара хлопнула громче, чем было нужно. Подол лёгкого оливкового сарафана заметался вокруг ног, вторя стремительным шагам разгорячённой вис. Эдвард поднял голову, улыбаясь. Привычно, с облегчением. Но улыбка застыла и медленно сползла с его губ. Он увидел её глаза — потемневшие, глубокие, как лес перед грозой. И брови, сведённые к переносице в жёсткую, незнакомую линию. Тревога ледяной волной прокатилась по позвоночнику. — Иди за мной, — скомандовала она сдавленно. В голосе не было ни привычной теплоты, ни лукавой усмешки, ни намёка на шутку. Только сталь и нетерпение. Она рванула входную дверь с такой силой, что та с грохотом впечаталась в каменный фасад. Старый дом вздрогнул. Эдвард быстро вошёл следом, растерянный, оглушённый внезапной яростью Эффи. Он инстинктивно потянулся к двери, чтобы закрыть её, но не успел коснуться ручки. Тяжёлая дубовая створка не далась и дверь захлопнулась сама — с оглушительным, почти злым грохотом, будто подхваченная бешеным порывом ветра. Эдвард вздрогнул, успев увернуться. Он не понял, кто это сделал — сама Эффи или старый, капризный дом, почувствовавший настроение хозяйки. Но осознал главное: что-то не так. Очень не так. — Что ты делаешь?! — выпалила она, нетерпеливо расхаживая по гостиной. В голосе звенело раздражение, и это звучало так чуждо, что у Эдварда внутри всё сжалось. — Что? — только и смог выдавить он, совершенно сбитый с толку. — Почему ты сидишь там?! — Она практически кричала. — Как побитый пёс! Не двигаешься, не дышишь, просто сидишь и ждёшь! Слова хлестали, как пощёчины. Эдвард опешил. На мгновение даже не понял, о чём она. Она металась перед ним, скрестив руки на груди, а в глазах кипела гремучая смесь — страх пополам с яростью. — Эффи, я не понимаю... — Мне страшно! — Голос сорвался, и это было хуже крика. — Мне страшно уходить из дома, потому что я знаю: ты будешь сидеть там и ждать! И это не умиляет, Эдвард, это пугает! Ты будто... будто перестаёшь жить, если меня нет рядом! Она пнула ни в чём не повинный диван. Удар вышел жалким — её кед лишь глухо стукнул по обивке. Ничего не случилось. В другой раз это показалось бы ему комичным, но сейчас в груди что-то оборвалось. Он стоял и молчал. Её слова медленно проникали внутрь. Просачивались через какую-то густую пелену. Он пытался осознать. Пытался понять. На том балу у него внутри что-то сломалось. Не с грохотом — тихо, почти неслышно треснуло, и эта трещина с каждым днём становилась всё шире. Её уязвимость, её страх — такой пугающе похожий на его собственный, вечно загнанный глубоко внутрь — разбудили в нём нечто тёмное. Ужас перед тем, что её страх может сбыться. Что однажды она посмотрит на него — и не узнает. Что любимые зелёные глаза станут пустыми, как у древних богов, о которых она рассказывала дрожащим шёпотом, спрятав лицо у него на груди. Он не мог это остановить. Не мог дать ей никаких гарантий. Единственное, что оставалось в его власти — быть рядом. Каждую минуту, каждый час, пока она ещё позволяла. И он тонул. Медленно, неотвратимо погружался в этот вязкий, чёрный океан страха, не видя берегов и не зная, есть ли они вообще. Он не мог читать. Строчки расплывались перед глазами, потому что на их месте всплывало другое: её хрупкие плечи, сотрясающиеся от рыданий. Он не мог играть — звуки фортепиано тонули в эхе её сорванного голоса, который снова и снова раздавался в голове, не желая затихать. — Я не должна была... — Её голос затих. — Не нужно было говорить... Она обняла себя руками, будто в комнате вдруг стало смертельно холодно. Пальцы впились в предплечья, оставляя на коже белые следы. Эдвард слышал, как дрожит её голос, как где-то глубоко, на самом дне, уже зарождаются рыдания. Она едва сдерживалась. Она жалела. Жалела, что открылась ему, что доверила самую хрупкую, самую уязвимую часть себя. Потому что теперь он стал одержим её страхом сильнее, чем она сама. Эдварда накрыло. Он даже не осознавал, каким невыносимым грузом давило на него её признание все эти недели. А теперь, услышав её слова, увидев её лицо — такое потерянное, такое виноватое — он вдруг ощутил этот груз всем существом. Стон, похожий на звериный, застрял где-то в горле. Ему захотелось сжаться в комок, исчезнуть, раствориться. Или бежать — на самый край света, куда-нибудь в ледяную пустыню, где нет ничего живого, где он не сможет причинить боль никому, и в первую очередь — ей. Бледное лицо исказилось. Мучительная гримаса боли проступила так явно, что у Эффи перехватило дыхание. Он выглядел так, словно умирал — прямо здесь, стоя посреди её гостиной, убиваемый собственными мыслями. Она не думала. Тело сработало быстрее рассудка. Эффи бросилась вперёд, схватила напряжённые руки, и сжала изо всех сил. Её собственные пальцы дрожали. — Эд... Он не поднимал глаз. Не мог. Всматривался куда-то в пол, в пустоту, в собственную бездну. Тогда она поймала его лицо тёплыми ладонями и властно заставила посмотреть на себя. Глаза, полные слёз, впились в его — и не отпускали. — Пожалуйста... — прошептала она. Голос звучал тихо, но в нём звенела такая сила, что он не мог не услышать. — Не делай этого с собой. С нами. Я хочу быть с тобой. Не с твоей тенью. Он кивнул. Медленно, тяжело, словно его голова весила целую тонну. Она была права. Во всём. Он испугался её страха — и позволил этому страху поглотить себя. Попытался раствориться в ней, стать её неотъемлемой частью, чтобы никогда не отпускать. И теперь понимал: если он продолжит, он воплотит её страхи сам. Он потеряет себя. А потом - её. Эдвард глубоко, прерывисто вздохнул. Он пообещал себе: он будет рядом. Настоящий. А не эта искалеченная страхом тень. Он не имеет права исчезнуть. Потому что тогда она исчезнет тоже. А этого он не переживёт.