Неомения

В утро церемонии Эффи долго рылась в недрах гардероба, пока не откопала корсетный топ кремового цвета. По ткани распускались крупные цветы — алые, синие, солнечно-жёлтые — и она решила, что сегодня он идеален. Поверх она набросила тонкую бордовую накидку. И, конечно же, любимую оливковую юбку — длинную, свободную, одну из дюжины почти одинаковых, но каждая из которых была особенной. Сумку она собрала больше обычного — та раздулась, точно готовая лопнуть от содержимого. У Эффи был план. Сюрприз для семьи умбр, который она вынашивала уже несколько дней и который, как она надеялась, придётся им по душе. Эдвард ждал у серебристого Volvo. Когда Эффи вышла на крыльцо, он улыбнулся, но улыбка эта была совсем не той, что прежде. Неуверенная. Вина, застывшая в уголках губ и в глубине янтарных глаз, выдавала его с головой. Он словно не знал, имеет ли вообще право ей улыбаться. Последние дни после того тяжёлого вечера они виделись только в школе. Домой её отвозила Анджела. Эффи не запрещала ему приходить — она никогда бы не стала захлопывать дверь перед ним. Но оба понимали без слов: им нужно пространство. Не разрыв, нет. Передышка. Время, чтобы выдохнуть, перебрать в голове всё сказанное — и невысказанное. Остудить эмоции, которые накалились до опасного предела. В школе они говорили меньше обычного. Эдвард едва касался её — разве что случайно, мимолётно— хотя всё внутри него кричало о том, чтобы прижать её к себе. Он сдерживался изо всех сил, боясь переступить невидимую черту. Эффи тоже не инициировала прикосновений, но всё равно была рядом. Садилась за ту же парту. Шла по коридору плечом к плечу. Встречалась с ним глазами на переменах — и не отводила взгляда. Она была рядом. Эффи тоже улыбнулась ему — мягко, одними уголками губ. И у Эдварда что-то ёкнуло внутри. Боже, как он хотел обнять её. Смять в объятиях, зарыться лицом в волосы, вдохнуть запах, и забыть обо всём. Вместо этого он просто открыл перед ней пассажирскую дверь. Эффи не торопясь скользнула на сиденье, привычно поджала одну ногу под себя и тут же потянулась к iPod. Через секунду из динамиков полилась незнакомая мелодия — что-то на русском, с нежным женским вокалом и лиричным, призрачным мотивом фортепиано. Эффи уже ставила композиции этой музыкальной группы. «Flëur» — так она называлась, и Эдвард, прислушавшись в этот раз, снова убедился: название подходило идеально. Музыка и правда звучала как что-то неуловимое, мистическое — будто тонкая вуаль, скрывающая нечто прекрасное и недосказанное. Эдвард начал изучать русский язык с месяц назад, задетый за живое словами Эффи о том, что русский — сложный, и ему не стоит переживать, что он его не знает. Сама она говорила и пела на нём свободно, и ему хотелось хотя бы понимать. Она оказалась права — новый язык ему не давался, кардинально отличаясь от родного и тех, которые он уже знал. Так что пока что он не делился с ней новым увлечением. Тем более, что не так давно он его временно забросил, поглощённый чужим страхом, который сделал своим… Он вырулил на дорогу и, покосившись на неё, спросил, о чём поётся. Эффи принялась переводить отдельные строчки, то и дело отвлекаясь, чтобы негромко подпеть на особенно ярких моментах. Она пела тише обычного, но с чувством — глубоким, даже интимным. Ей явно было хорошо. Светло. И Эдвард чувствовал, как внутри него самого что-то оттаивает. Напряжение, сжимавшее грудь все эти дни, понемногу отпускало. Плечи расслабились. Дыхание выровнялось. Её хорошее настроение было заразительным, и он впервые за долгое время позволил себе просто плыть по течению, не анализируя каждый вздох. — Меня не будет на этих выходных, — заговорил он наконец. Эффи повернулась к нему. Ярко-зелёные глаза внимательно, чуть прищурившись, изучали его лицо. — О? — только и выдала она. Спокойно, выжидающе. — Парни хотят отпраздновать выпуск охотой. В Канаде. И тут её лицо изменилось. Глаза засияли, губы разъехались в широкой, сияющей улыбке. — О! — выдохнула она, и в этом коротком звуке было столько радости, что у него перехватило дыхание. Она обрадовалась. Не тому, что он уедет — нет. А тому, что он возвращается к жизни. Что он снова будет с братьями, снова будет дурачиться с ними, соревноваться в скорости — в которой всегда был лучшим — смеяться, дышать полной грудью. Этот маленький шаг означал для него возвращение к себе — не к одержимой тени, а к тому Эдварду, которого она знала. И это было чертовски хорошим началом. Когда они вошли в дом Калленов, выпускников уже не было. Эммет, Розали и Джаспер отбыли на церемонию вместе с Карлайлом — получать очередные дипломы, которые для них давно превратились в простую формальность. В гостиной же кипела работа: Эсми и Элис колдовали над декорациями, превращая и без того безупречное пространство в островок тепла — с гирляндами, цветами и тем особенным уютом, который напоминал бы им всем о радости быть почти людьми. Эффи сразу направилась к Эсми. — Эсми, я хочу сделать вам небольшой подарок, — произнесла она с лёгкой, но заметной хитринкой в голосе. — В честь вечеринки. Эсми обернулась и тепло улыбнулась своей материнской улыбкой, от которой у Эффи всегда становилось мягко на душе. — О, это совсем необязательно! Ты уже и так столько для нас сделала... Эффи бросила взгляд на журнальный столик. Там уже красовался изысканный чайный сервиз — тончайший фарфор, явно антикварный и безумно дорогой. Чайные посиделки в этом доме неожиданно стали частой традицией. Зачарованные сборы ведьмы пришлись Калленам по душе: возможность почувствовать хоть какой-то вкус, кроме крови — пусть и не полноценно, едва уловимо — стала для них откровением. Маленьким чудом посреди их бесконечной, однообразной вечности. — И всё же, я настаиваю. — Эффи хитро подмигнула. — Мне нужно только разрешение хозяйки дома. И доступ в спальни. Эсми удивлённо моргнула. Вампирша — будучи далеко неглупой женщиной — кажется, начала понимать, что задумала Эффи. Её щёки медленно порозовели. От журнального столика послышалось тихое, мелодичное хихиканье: Элис, поправлявшая пиалу с прозрачными камешками и нежными лепестками лаймовой розы, явно увидела что-то такое в будущем, что теперь веселилась заранее. Эдвард стоял поодаль — он держал дистанцию, не зная, имеет ли право подходить ближе. Но сейчас он невольно оживился. Ему до дрожи нравилось наблюдать за тем, как Эффи делает свои «висовские штучки». В эти моменты она становилась особенно собой: сосредоточенной, но лёгкой, серьёзной, но с искорками смеха в глазах. Он уже начал придумывать предлог, чтобы оказаться поближе и не выглядеть при этом лишним, но Эффи опередила его. — Подсобишь? — Она повернулась к нему всем телом, наклонила голову — самую малость — и в её улыбке мелькнуло что-то до боли знакомое. — Разумеется, — ответил он чуть быстрее, чем хотел бы. Он улыбнулся. Немного неловко, но намного радостнее, чем утром. Они обходили спальни вдвоём. Эдвард двигал мебель — без малейшего усилия — а Эффи тем временем опускалась на колени и рисовала символы строительным маркером у самого пола, там, где их никто не заметит. Движения её были точными и выверенными. Затем она подходила к окнам и проводила пальцами вдоль рам, оставляя на дереве едва заметный, мерцающий след — что-то из крупного холщового мешочка, похожее на волшебную пыльцу из детского мультфильма. Эдвард не мог разобрать состав: смесь пахла слишком многим сразу — травами, землёй, и, возможно, костьми, но точно он утверждать не ручался. И всё это время она шептала. Короткие, отрывистые слова на языке вис. На слух они отличались от латыни — упрощённого язык вис, как сказала Эффи. Но, кажется, он улавливал схожий лексический состав. Как будто тот же знакомый язык — но с совершенно иным, чуждым выговором, от которого веяло чем-то более архаичным, даже диким. На последних слогах Эдвард слышал, как её голос раздваивается. Едва уловимо, не полноценно — лишь тень того глубокого, земельного звука. Но каждый раз по спине пробегал холодок. В этот момент он чувствовал себя мальчишкой — каким был почти сто лет назад, когда зачитывался историями о короле Артуре, о драконах, о печальных девах, запертых в высоких башнях. Только теперь легенда ожила, и она стояла рядом — босая, с маркером в руке и волшебной пыльцой на пальцах. Он знал, что Элис и Эсми тоже слушают её шёпот. Затаив дыхание, замерев каждая на своём месте — заворожённые. А потом Эффи выпрямлялась, отряхивала руки и смотрела на него снизу вверх. — Поднимай. Он поднимал. Легко, как пёрышко, усаживал к себе на плечо — и замирал. Она тянулась к потолку, к самому углу, и выводила там крошечные символы — такие маленькие и аккуратные, что они не портили эстетику комнаты и не бросались в глаза. Только тот, кто знал, куда смотреть, смог бы их найти. Эдвард молился, чтобы она не заметила, как краснеют его скулы и пылают кончики ушей. Её бедро мягко касалось его лица, и этого хватало, чтобы сердце, обычно такое медленное, начинало отбивать глухой, рваный ритм где-то у самого горла. Она замечала. И очень старательно делала вид, что нет. Только уголки губ подрагивали — едва-едва — когда она в очередной раз тянулась к потолку и чувствовала, как под коленом каменеет и без того твёрдое плечо. Выпускники вернулись после обеда — в золотистых мантиях, с шапочками в руках. Эсми всплеснула ладонями и бросилась к ним с объятиями — как самая настоящая мать, сияющая гордостью за своих отпрысков. Следом за ними вошёл Карлайл, и вечеринку можно было считать официально открытой. Розали сразу же сняла мантию — с явным облегчением, будто та весила целую тонну. Эммет, напротив, заявил, что не снимет её ни за что и останется в ней даже на охоте. Джаспер тоже стянул мантию, но Элис, хихикнув, настойчиво водрузила ему на голову праздничную шапочку — и он не посмел отказать. На фоне ненавязчиво звучала классика. Эффи дождалась, пока все рассядутся, подняла чашку с чаем, и коротко, но звонко произнесла тост: — За выпускников! А потом, выдержав крохотную паузу, объявила о своём подарке: полная звукоизоляция. В каждой спальне. Глаза Эммета расширились до размеров блюдец. Он не поверил. И спустя долю секунды уже стоял на пороге их с Розали комнаты. — Проверим! — бросил он через плечо и скрылся за дверью. В гостиной повисла идеальная, звенящая тишина. Эдвард деловито кивнул. Через мгновение Эммет высунул голову наружу. — Ну как? — Ничего не слышно! — отозвался Джаспер, немного взволнованно. — Я тоже не слышал, — подтвердил Эдвард. Каллены замерли. Эдвард не услышал мыслей Эммета. Осознание накрыло их не сразу, но когда накрыло — у каждого что-то дрогнуло в лице. Они только сейчас поняли, что эта простая, будничная магия означала для них нечто гораздо большее, чем отсутствие звука. Приватность более высокого порядка, которой они были лишены десятилетиями. Они так привыкли к тому, что Эдвард всегда слышит их мысли — самые тёмные, самые постыдные, самые личные — что давно смирились. А теперь у них появилась возможность побыть наедине с собой. У себя дома. Розали вдруг ахнула — негромко, но достаточно, чтобы все обернулись. Эдвард закатил глаза. — Да, — сухо ответил он на невысказанную мысль. — Но я услышу это потом. Эффи тихо захихикала, прикрыв рот ладонью. Она не могла представить, каково это — жить в мире, где твои мысли никогда не принадлежат только тебе. Мир этой семьи был все еще далек от ее понимания, но ей хотелось понимать его всё глубже. А одного из них она хотела понимать больше всего. Она взяла Эдварда за руку. — Покажешь ту книгу, о которой говорил на уроке вчера? Он опешил. Всего на секунду — но она заметила. Она просто стояла и спокойно глядела ему в глаза, пока остальные старательно делали вид, что ничего не замечают. И всё же, Эдвард кивнул и повёл её наверх, на третий этаж. Эффи и так знала дорогу, но послушно следовала за ним, позволяя ему вести, и чувствуя, как длинные пальцы чуть крепче сжимают её ладонь. Внизу, в гостиной, Элис обворожительно улыбнулась Джасперу. — Хочешь проверить магию? — спросила она, и флирт в её голосе был лёгким и невесомым, как она сама. Джаспер молча подхватил возлюбленную на плечо. Дверь их спальни захлопнулась почти сразу. Розали поднялась с дивана без единого слова и медленно, с королевской осанкой, проследовала в спальню, в дверях которой всё ещё маячило довольное, до ушей сияющее лицо Эммета. Эсми и Карлайл остались одни. Они постояли немного, убеждаясь — ничего не слышно. Тогда вампирша робко подняла взгляд на супруга. В этом взгляде было нечто такое, от чего Карлайл — блестящий доктор, глава клана, бессмертный — вдруг по-человечески откашлялся. — Мэм? — Он выпрямился, завёл левую руку за спину и предложил своей женщине локоть с той старомодной галантностью, которую пронёс через века. Эсми смущённо хихикнула, взялась за его уверенную руку, и они не спеша проследовали в свои покои — проверять новшества, подаренные немного странной, но удивительной девушкой их сына. Музыка продолжала играть в пустой гостиной.