Неомения

Уже ночью Эффи осторожно встала с постели, стараясь не разбудить его, хотя он и не спал: просто лежал с закрытыми глазами, слушая её дыхание и потрескивание дров в камине. Она высвободила руку из его пальцев — он держал её до последнего, не желая отпускать — и, закутавшись в меховое покрывало, направилась в ванную. Эдвард глядел ей вслед, а в груди разрасталось какое-то смутное первобытное чувство. Ему не хотелось, чтобы она смывала с себя его запах, который впечатался в неё вечером, смешавшись с её собственным. Запах, который делал её ещё более его, чем любые слова. Он смутился собственных мыслей, но не мог от них избавиться. Когда он успел превратиться в такое животное? Он всегда считал себя «мужчиной», был убеждён, что «мужское поведение» — это манеры. Принципы. Достоинство. Умение держать слово и не распускать руки. Всё то, чему его учили с детства. Но рядом с ней — наедине, а порой и на людях — он становился кем-то другим. Тем, кто хочет, чтобы весь мир знал: она — его. А он — её. До конца. Он ждал её под одеялом, когда она наконец выскользнула из ванной и затрусила на цыпочках обратно, закутанная в мех поверх влажного тела. Эдварду не было холодно — одеяло ему не требовалось ни для тепла, ни для уюта. Но он всегда накрывался вместе с ней, просто чтобы чувствовать её рядом, ощущать, как её тепло просачивается сквозь ткань и касается его прохладной кожи. Даже когда она заботливо предлагала второе одеяло, он лишь качал головой и притягивал её ближе. Никаких барьеров. Никаких лишних слоёв. Сегодня она не предлагала. Просто сбросила мех у кровати и шмыгнула к нему в объятия, под одеяло. Когда влажная кожа коснулась его холодной, её слегка затрясло — короткая дрожь пробежала по телу, и он почувствовал каждую мурашку. Раньше он бы отстранился — испугался, что делает ей больно, что его холод невыносим, что он снова и снова недодаёт ей того, что должен. Но теперь он знал: ей это не нужно. Она не ждала от него тепла, которое он не мог дать. Она искренне наслаждалась контрастом — его прохладой на своей тёплой коже — а сила, жившая внутри неё, грела, когда это требовалось. Они болтали — совсем тихо, лёжа лицами друг к другу. Эдвард с удивлением открыл для себя, что Эффи совершенно не разбирается в астрономии. Не по невежеству — нет. Просто это никогда не входило в её плотное расписание изучения и освоения силы. Он рассказывал ей о Геминидах — метеорном потоке, чьих предвестников она сегодня и наблюдала в ночном небе. О том, как каждый декабрь Земля проходит сквозь шлейф частиц, оставленных астероидом Фаэтон, и как эти крошечные песчинки вспыхивают в атмосфере, даря людям одно из самых красивых зрелищ в году. Эффи слушала с горящими глазами, и Эдвард видел в них такое сияние, какого никогда не видел ни на одном небосклоне. Ни в одной галактике. Ни в одной вселенной. Чуть позже она прижалась к нему совсем близко. Он чувствовал её тепло, её доверие, пока её голова покоилась на его руке. Близость обнажённых форм, мягких и податливых, на мгновение затмила рассудок. Он медленно, едва касаясь, провёл пальцами по её бедру, заводя пальцы назад — к округлости. И тут же почувствовал, как внизу живота нарастает резкое напряжение. Но Эффи только едва заметно заёрзала и вздохнула во сне. Она уже спала — убаюканная его тембром и рассказами о звёздах и далёких галактиках. Эдвард замер, а потом тихо усмехнулся. Уснула. Под его рассказы о метеоритных потоках. На утро он проснулся от собственного стука сердца. Такого гулкого, что, казалось, стены дома завибрировали в такт. Тело реагировало на что-то раньше, чем разум успел проснуться — древний инстинкт, обострённый вампирской природой, не спрашивал разрешения. Эффи, которую он обнимал всю ночь, лежала к нему спиной и тоже медленно просыпалась. Как дикая лесная птица, разминающая крылья перед рассветом, она потянулась, выгнулась всем телом, и её мягкие, полные ягодицы упёрлись прямо в него. Реакция была мгновенной — резкой, как удар тока. Эдвард не сдержал шумного, сорванного выдоха, будто ему ударили под дых, а не прижались столь желанной частью тела. Он напрягся всем телом, замер на секунду, пытаясь вернуть себе контроль. Не вышло. Эффи, кажется, не сразу поняла. Сонно крутанула головой, замерла — а потом почувствовала его. Твёрдый, он прижимался к ней. Её вздох был полон удивления — и такого же внезапного, острого желания. Эдвард прижал её ближе, ещё плотнее, чувствуя, как она поддаётся. Он не знал, что делать с собой. Хотел ласкать её — нежно, постепенно, подготовить, разгорячить. Но прошлый вечер лишил его остатков самоконтроля. Теперь, когда он знал, каково это — быть в ней — сдерживаться стало невозможно. Это было ни на что не похожее, абсолютное наслаждение, которое не шло ни в какое сравнение ни с чем, что он испытывал за сто с лишним лет. Он жадно поцеловал её в шею сзади, и рука скользнула вниз, туда, где она была горячее всего. Эффи вздыхала и тихо стонала, ещё сонное тело отзывалось с задержкой, но уже текло ему навстречу. Он едва коснулся её входа — и она снова выгнулась, прижимаясь плотнее, безмолвно умоляя о большем. Он чувствовал её манящий запах. Она хотела его. Её тело кричало ему об этом. Она была готова. Он оказался внутри. Резче, чем собирался — одним мощным движением — и её высокий крик пронзил утреннюю тишину. Она вцепилась в его руку, которой он снизу обвил её, придерживая за талию — и Эдвард почувствовал, как ногти впиваются в его кожу. С такой силой, какой он никогда от неё не ощущал. Он брал её жадно, глубоко, не сбавляя темпа, чувствуя её дрожь от каждого толчка. Она вскрикивала, сжимаясь вокруг него, и каждый раз это было как первый. И в какой-то момент ему пришлось остановиться — резко, отчаянно — просто чтобы не кончить прямо сейчас. Слишком быстро. Он бы проклял себя, если бы всё прекратилось так скоро. Эффи захныкала от резкой остановки, её короткие стоны звучали как мольба, и ему казалось, он теряет рассудок. Его руки и губы не оставляли её ни на мгновение. Пальцы скользили по телу, ласкали, дразнили. Губы пытались прижаться к плечу, но дыхание сбивалось, и они лишь скользили по разгорячённой коже. Он слышал свое собственное глухое рычание, и не мог остановиться. Не хотел. Ему приходилось удерживать её от раскачивания бёдрами, пока пальцы второй руки доводили её до безумия. Она брыкалась в его руках — то раздвигала ноги, то смыкала обратно — и он чувствовал, как нарастает в ней напряжение, как сжимаются мышцы, как учащается сорванное дыхание. Его имя сорвалось с её губ сдавленным криком. Он двинул бёдрами. Раз — с напором, мощно — и Эффи вскинула руку, пытаясь дотянуться до него, притягивая его за шею. Он толкнулся снова. Один сильный, глубокий толчок. И её голос раскололся надвое. Два голоса. И второй звучал не как древняя бездна, не как ночной лес. Это была сама жизнь — расцветающая, пульсирующая в ответ на его движения. Он продолжил двигаться, опьяненный этими звуками. Оба голоса сплетались, высокий и низкий, и Эдвард не слышал ничего прекраснее за всю свою бессмертную жизнь. Другие звуки просто перестали существовать — исчезли, как будто их никогда и не было. Даже если бы сам создатель сейчас потребовал от него остановиться — он не услышал бы. Не захотел бы слушать. Голоса сбивчиво зашептали на языке вис — одновременно. Её родная речь лилась, сливаясь со вскриками удовольствия. Эдвард не знал этих слов. Но понимал каждое. Они говорили о безграничной любви. Всепоглощающей, как сама земля, дрожь которой он чувствовал где-то на периферии сознания. Он чувствовал, как вместе со словами её сила проникает в его тело. Горячая. Живая. Распирающая изнутри. Она текла по венам, заполняла каждую клетку, и это было больше, чем он мог вынести. Он чувствовал, как мышцы напрягаются сами собой, готовые сжать её до боли. Но её сила мягко удерживала его. Не давала навредить. Оберегала их обоих. Одним последним толчком он выплеснулся, растворившись в ней, чувствуя, как она перешагнула черту вместе с ним. Оба её голоса сорвались: один взлетел до предела, второй стих, оставляя после себя лишь эхо и вибрирующий воздух. Эдварду показалось, что он умирает. Сознание, личность, всё рассыпалось в этом эхе, и вселенная потухла. Когда он открыл глаза, то лежал на спине, а Эффи, совсем бледная, навалилась на него сверху с распахнутыми от ужаса глазами. Она звала его по имени срывающимся голосом, толкая в грудь обеими руками. Будто пыталась разбудить. Будто боялась, что он уже не проснётся. Он не понимал, почему она так напугана. В голове было пусто и тихо — ни тревоги, ни вопросов. Только её голос. Когда она увидела его открытые глаза, всхлип оборвался на полуслове. Она рухнула на него и отчаянно прижалась. Её плечи дрожали. — Прости… прости меня… — заикалась она сквозь слёзы, повторяя это снова и снова, как заклинание. — Я думала, что убила тебя… — Что? — тупо переспросил он. Собственный голос прозвучал сипло, словно голосовые связки забыли, как работать. Он чувствовал себя странно. Нет, не странно — хорошо. Лучше, чем когда-либо. Сильным. Спокойным. Счастливым. Разве что внутри маячил лёгкий, едва заметный голод, но он так привык к нему за десятилетия самоконтроля, что почти не замечал. — Я не знала… — Она заплакала — горько, отчаянно — будто он и вправду умер. Будто она держала в руках его бездыханное тело и только что чудом вернула к жизни. — Эффи… — Он мягко улыбнулся, всё ещё не понимая, что случилось. — Я в порядке. Она подняла заплаканные глаза, проверяя. Всматривалась в его лицо так, точно искала признаки лжи или боли. А не найдя — снова обняла. Так сильно и резко, что он заморгал от неожиданности. Он чувствовал: что-то случилось. Но не понимал, что именно. И, как ни странно, его это совершенно не волновало. Всё было ровно так, как должно было быть. Он это знал — не разумом, а чем-то гораздо более глубоким. Тем, что не требовало доказательств.