Неомения

Эдвард поцеловал её. Нежно. Но в этой нежности не было места осторожности — та осталась позади, где-то в Форксе, в прошлом, в том, кем он был до этого момента. Эффи чувствовала это всем телом: он больше не сомневался. Ни секунды. Они отстранились — всего на несколько дюймов, но этого хватило, чтобы воздух между ними стал осязаемым. — Снимешь футболку? — спросила она тихо, отходя на шаг, но не отрывая от него внимательного взгляда. Эдвард стягивал футболку через голову, выгибаясь в спине, и это было так плавно, так мучительно красиво, что у Эффи перехватило дыхание. Свет огня скользил по бледной коже, обрисовывая каждую линию плеч, груди, живота. Она хотела бы любоваться им ещё — бесконечно, часами — но знала: теперь её очередь. Она потянула вверх сначала свитер, затем короткую майку. Ткань скользнула по разгорячённой коже, и вот она уже стояла перед ним — обнажённая по пояс, чувствуя, как прохладный воздух ещё не прогретого дома касается плеч и груди. Она чуть не поёжилась, но его голодный взгляд, скользящий по её телу, заставил её вспыхнуть мгновенно, резко — так, что холод исчез без следа. Остался только жар. Настал его черёд. Стук собственного сердца почти оглушал её, пока она следила за тем, как его пальцы медленно расстёгивают джинсы. Он снял штаны, высвободил ноги и остался перед ней в одном белье — плотно прилегающем, не способном ничего скрыть. Эффи видела его очертания: он уже был готов. Твёрдый. Возбуждённый. Её нижняя губа задрожала от нетерпения, и ей пришлось закусить её, чтобы унять дрожь. Она торопливо завозилась с собственными мешковатыми штанами. Ей даже не пришлось стягивать их полностью, достаточно было слегка приспустить их с широких бёдер, и тяжёлая ткань просто рухнула вниз, оседая у ног. Теперь она стояла только в тонких трусиках, чувствуя, как его янтарный взгляд скользит по её изгибам, по талии, по животу, по бёдрам. Видела, как ходят желваки на его лице. Слышала, как он дышит — глубоко и сбивчиво. Его ладони коснулись последней преграды — ткани боксеров. Рывок — и вот он уже переступает через неё, отступая от горки одежды, полностью обнажённый. Эффи с трудом сдержала стон. Он был так красив — весь: бледная кожа, мерцающая в свете камина, широкие плечи, узкая талия, рельефный живот и ниже — то, что заставило её отвести взгляд хотя бы на минуту, чтобы завершить их молчаливый договор. Сначала он. Потом она. Она быстро стянула бельё, перешагнув через влажную ткань. Эдвард наблюдал за каждым движением, за каждым вздохом, за тем, как подрагивают её пальцы. Она потянулась к волосам и распустила их, мотнув головой. Тяжёлые пряди упали на плечи, прикрывая часть обнажённого тела. Брови Эдварда дрогнули — он хотел видеть всё. И Эффи резким движением откинула волосы назад, за спину, позволяя ему смотреть. Позволяя любоваться. Её грудь вздымалась, соски затвердели от холода и возбуждения. Она задрожала всем телом и почувствовала, как ноги начинают подкашиваться. Он заметил — и тут же протянул руку, предлагая опору. Эффи судорожно схватилась за неё, чувствуя, какая она твёрдая и надёжная. Эдвард подвёл её к постели. Она опустилась на мех, он следом, и его ладони легли на дрожащие бёдра, поглаживая, успокаивая. Её сердце билось как сумасшедшее, дрожь в пальцах не унималась. Но страха не было. Только предвкушение. Всё было иначе — не так, как раньше. В его движениях больше не чувствовалось чудовищного, парализующего напряжения, не было того ужаса, который раньше сковывал его мышцы и заставлял отшатываться в самый неподходящий момент. Теперь он сдерживался ровно настолько, чтобы не взять её слишком быстро, слишком жадно. Но в нём — в каждом прикосновении, в каждом вздохе — жила уверенность. Они оба знали, что случится дальше, и он больше не боялся. Не сомневался. Она чувствовала эту новую спокойную силу во всём. В чувственных, тягучих поцелуях, которыми он покрывал её шею. В пальцах, ласкавших грудь — нежно, но настойчиво. Эффи ловила ртом воздух, хваталась за его плечи, за спину, но пальцы не слушались — дрожали, соскальзывали с прохладной кожи. Эдвард опустился ниже. Губы нашли грудь, и она выгнулась навстречу, всхлипнув. Он провёл языком по затвердевшему соску и двинулся дальше — туда, где билось сердце. Уткнулся губами в крохотную родинку на том месте и судорожно выдохнул. Это маленькое открытие он сделал совсем недавно и с тех пор касался её здесь при каждой возможности — будто ставил невидимую печать. Моё. Здесь — моё. Эффи стонала, запуская пальцы в бронзовые волосы. Его рука скользнула вниз по животу, и она затаила дыхание. Он легко развёл её ноги, и мир поплыл. Голова запрокинулась, глаза закрылись. Он медленно ласкал её пальцами — с таким сосредоточенным энтузиазмом, что она забыла собственное имя. Она стала его фортепиано, он играл на ней, и она громко пела в ответ. Но ей хотелось большего. Она хотела его — всего, целиком, без остатка. — Пожалуйста… — взмолилась она, едва в состоянии выговорить хоть слово. Эдвард приподнялся к её лицу. Его пальцы не останавливались — продолжали ласкать, продолжали мучить — пока он целовал её в губы. А потом наклонился к уху, и его дыхание коснулось разгорячённой кожи, едва не ошпарив: — Ещё нет. Он говорил с трудом — голос сорвался в глухой вибрирующий звук, и у Эффи потемнело в глазах. — Эд… — простонала она, впиваясь ногтями в его плечи, шею. — Я не хочу, чтобы тебе было больно… — он едва произносил слова, прерываясь на тяжёлые выдохи, — в первый раз… О духи. Он мучил её только поэтому? Она захныкала, хватая его за руку, пытаясь остановить эти сладкие, но невыносимые ласки. Хватит. Она больше не могла. Не хотела. Ей нужен был он — прямо сейчас, немедленно, до конца. И он сдался. Устроился между её ног, и Эффи нетерпеливо задвигала бёдрами, едва почувствовав прохладу его кожи у своей разгорячённой плоти. Он подался вперёд и начал двигаться — медленно притираясь. Но Эффи не хотела притираться. Ей нужно было больше. Она опустила руку, нащупала его, и Эдвард задрожал над ней всем телом. Сдавленный стон сорвался с его губ, и этот звук был слаще любой музыки. Она направила его, пытаясь податься навстречу бёдрами, но он перехватил инициативу — помог собственной рукой, и она почувствовала его там, где ещё никто никогда не был. Наконец-то. Он входил в неё медленно. Очень медленно. Так, словно у них было всё время мира — целая вечность, чтобы запомнить этот момент, этот первый толчок, это растяжение, это невозможное, ошеломляющее чувство наполненности. Эффи задержала дыхание. Их взгляды не отрывались друг от друга: янтарные глаза всматривались в любимое лицо, ища признаки боли или дискомфорта — и не находили. Он вошёл до конца и низко зарычал, замолкая, замирая. Эффи молчала — не потому, что не хотела кричать, а потому, что тело пыталось осознать происходящее. Она чувствовала, как он растягивает её изнутри, как глубоко он в ней. Боль была — тонкая, острая, где-то на границе ощущений — но она не воспринимала её как боль. Эмоции накрыли с головой: восторг, облегчение, нежность, желание. И слёзы потекли по вискам, растворяясь в распущенных волосах. Эдвард увидел их, и его уверенность дрогнула. Но Эффи схватила его за лицо и притянула к себе. Их губы встретились, и она медленно качнула бёдрами, заставляя его почувствовать движение. Стон сорвался с его губ прямо в её рот, и она поймала его. Двинулась снова. И снова. Эдвард вцепился в мех под ними, пальцы сжались так, что ткань затрещала. Его низкие гортанные стоны сводили её с ума. Они были полны такой муки и наслаждения, что она больше не могла ждать. Она обвила его ногами, притягивая ближе, вынуждая двигаться навстречу. И он двинулся. Медленно — во всю длину — прижимаясь к ней так плотно, точно хотел раствориться в ней. Эффи вздрагивала всякий раз, когда он входил до конца — как от электрического разряда, прошивающего позвоночник до самого затылка. Она держалась за него так, будто он мог исчезнуть, передумать, оставить её — но он не оставил. Он был здесь. Эдвард взял темп — сначала осторожный, потом всё увереннее, всё быстрее. И в этом ритме они оба кричали, цепляясь друг за друга, как за единственную опору в рушащемся мире. Хотели целоваться — и не могли: дыхания не хватало, губы срывались, сталкивались и разъединялись. Он опустил голову и упёрся губами в её плечо, заглушая собственные стоны. Она чувствовала, как он пытается вернуть себе часть контроля — и слышала его животный рык — такой отчаянный, такой сладкий. А потом его рука — та, что только что легла на её бедро — скользнула ниже, между ног. Когда его пальцы коснулись её, удваивая удовольствие, мир наполнился искрами. Эффи закричала, царапая его спину, подаваясь навстречу каждому толчку. Она была уже близко — он чувствовал это по тому, как она начала сжимать его, как напряглись её бёдра и живот, как дрожь в теле стала неконтролируемой. Она пела в его объятиях, и когда взяла наивысшую ноту — взорвалась — мощно, неистово, всем телом, сжимая его с такой силой, что он больше не мог сдерживать. Последний низкий стон вырвался из его груди, и он замер, изливаясь в неё, чувствуя, как её пульсация вторит его собственной. Когда они снова смогли дышать и тела наконец вернулись к ним — расслабленные, отяжелевшие — Эдвард осторожно отстранился и перекатился на спину. Эффи это категорически не понравилось. Она тут же перекатилась следом: улеглась на бок, закинула на него руку и ногу, прижалась всем телом. Хриплый смешок сорвался с его губ. Эффи молчала. Она не знала, что сказать. Таких слов, которые были бы уместны для описания её состояния, она не помнила. Может, их вообще не существовало. Анализировать не хотелось. Говорить — тоже. Она просто держалась за него и смотрела в большое окно у кровати. Небо стало тёмным и — внезапно — ясным. Здесь, вдали от городских огней, звёзды высыпали с такой щедростью, будто кто-то просыпал сахар по чёрному бархату. Эдвард, наверное, видел их иначе, чем она. Как и всё в этом мире — он видел иначе. Ему были доступны переливы света, невидимые простому глазу, далёкие туманности и холодное сияние млечного пути. Вдруг — короткая светлая дуга прочертила небо. Комета. Эффи резко вздохнула. Эдвард посмотрел на неё вопросительно, и она почувствовала его взгляд. — Комета, — только и смогла выдохнуть она. Он перевёл взгляд на небо — и следом за первой пронеслись ещё две, такие же быстрые, серебристые. Эффи снова вздохнула — тихо, благоговейно. У них только что случилось то, к чему они шли так долго — и это было оглушительно, всепоглощающе, до темноты в глазах, до искр, до полного опустошения. А первое, что она говорит ему: «Комета». Она восхищается космосом сразу после их долгожданного единения. Не благодарит, не признаётся, не плачет — она смотрит на звёзды. И в этом было столько от неё, столько типичного, настоящего, что у Эдварда защемило сердце — сильно, до рези под рёбрами. — Я люблю тебя, — прошептал он, утыкаясь носом в её макушку, чувствуя как дрогнул голос. Она хихикнула и прижалась ближе, обжигая его кожу своим теплом. Эдвард нащупал край мехового покрывала, накинул на неё ту часть, что поддалась — и её хватило, чтобы прикрыть его ведьму, уютно устроившуюся у него на груди.