Неомения

Эдвард и Эффи не могли насытиться друг другом. Они занимались любовью снова и снова — так страстно, так отчаянно, словно пытались наверстать всё упущенное за месяцы сомнений и страхов. Но в какой-то момент пришлось остановиться: Эффи больше не чувствовала собственных ног и едва не теряла сознание. Её сердцу требовался покой — хотя бы небольшая передышка, хотя бы глоток отдыха, чтобы не разорваться от переизбытка чувств. Эдвард тоже устал. Его тело оставалось сильным и выносливым — вампирская природа не знала физического изнеможения — но всё, что происходило с ними последние дни, истощило его иначе. Глубже. Он был голоден. Жжение в горле становилось всё назойливее, навязчивее, и он уже не мог игнорировать его, как раньше. Случайно поймав своё отражение в небольшом настенном зеркальце — он как раз копался в сумке с припасами, оставленной у входной двери — Эдвард увидел собственные глаза. Чёрные. Голодные. Это отрезвляло. Он включил простой электрический чайник, найденный на крохотной кухне, и пока вода закипала, принёс Эффи пару груш и клементин. Она сидела на меховом покрывале, небрежно брошенном прямо на деревянный пол перед камином, и прикрывалась пледом, стянутым с одного из кресел. Выглядела она так, будто её только что выбросило на берег после шторма — и была при этом самой прекрасной женщиной, которую Эдвард когда-либо видел. Она торопливо забрала фрукты и с жадностью впилась зубами в грушу. Он не помнил, как они вообще оказались на полу. Он вообще мало что помнил — только свои ощущения. Помнил её. И отголоски её силы. Теперь, когда они были близки, он чувствовал силу внутри — не так сильно, как в тот первый, ошеломляющий раз. Теперь это было тихое нежное эхо. Оно ласкало его изнутри, едва уловимое, словно сама Эффи касалась его не только телом, но и душой. Эдвард подумал, что это, должно быть, последствия клятвы, которую она выплеснула на него в порыве страсти и безграничной нежности. И каждый раз, задумываясь об этом, он хотел снова прикоснуться к ней — обнять, накрыть собой, взять — всю. Он не рассказал ей, что чувствует её силу. Возможно, она и сама знала. Но она так испугалась, когда сила впервые влилась в него, распирая до предела, едва не убив — что он решил пока не рисковать. Не сейчас. Не после всего, что они пережили. Он расскажет позже. А возможно, сначала спросит мнения Радована. Когда чайник закипел, Эффи уже доедала вторую грушу — вместе с сердцевиной, не оставляя ни крошки. Она даже слизнула сок с пальцев, не позволяя ни капле сбежать, и от этой картины Эдвард тихо, сдавленно застонал. Она что, специально? Вряд ли. Но её естественность, полное отсутствие притворства, эта невинная чувственность в каждом движении — всё это действовало на него сильнее любых намеренных соблазнов. «Оставь её в покое», — приказал он себе. Но тело предательски реагировало, игнорируя доводы рассудка. Он отвернулся к деревянной столешнице грубой отделки, чтобы Эффи не заметила по очевидным признакам, какое он несдержанное животное. Хотя, кого он обманывал? Она и так знала. Не только теперь, а всегда знала. С того момента, как они сбросили одежду у камина, они ни разу не оделись. Эффи лишь временами набрасывала на себя то одеяло, то плед — не то от холода, не то от смущения, вызванного его тяжёлыми голодными взглядами. Он никак не мог перестать пожирать её глазами, и оба это знали. Эдвард же оставался как есть, и, поймав себя на мысли, что стоило бы постыдиться — надеть хоть что-то ради приличия — он внезапно осознал: нет, не стоило. Рядом с дикой ведьмой, в окружении этих скалистых гор, в этом убежище без свидетелей все человеческие понятия о стыде и приличиях просто не имели смысла. Она не ждала от него церемоний. И принимала — любым. Он впервые за долгое, очень долгое время был собой. Настоящим. Без масок. И тут его посетила мысль. Странная. Тревожная. По спине пробежал холодок, и он на мгновение заколебался. Заварив чай, он принёс ей красивую керамическую кружку, найденную в шкафчике на кухне. Чай, который она взяла с собой, пах травами и цитрусом — лёгкий летний аромат посреди заснеженных гор. — Зря я не взяла молоко, — размышляла она вслух, делая маленькие глотки и слегка морщась. — Я голоден, — тихо сказал Эдвард. Это не было жалобой. Просто констатация факта — такого же очевидного, как снег за окном. Эффи перевела на него взгляд и всмотрелась в бледное лицо, точно пыталась прочесть больше, чем он рассказал. — Вижу, — отозвалась она. Его чёрные глаза и тёмные круги под ними говорили сами за себя. — Здесь много дичи, — спокойно добавила она. — Знаю. — Он кивнул. — Мы уже охотились в этих горах. Эммет обожает выслеживать чёрных медведей. — Мне интересно, он им так мстит или просто фанатично обожает? Эффи давно знала историю превращения Эммета — тот рассказал ей едва ли не через неделю после знакомства, сам, без всяких вопросов. Эдвард тогда прочёл в мыслях брата незамысловатую, но твёрдую логику: «Я хочу расспрашивать её о ведьмах, значит, должен рассказать о себе». Эммету это казалось честным, буквально обязательным условием для продолжения расспросов. — Не думаю, что Эммет вообще понимает концепцию мести, — усмехнулся Эдвард. — Значит, и за угнанный Jeep тебе ничего не будет? Эдвард побледнел сильнее обычного. Эффи заметила и рассмеялась, запрокинув голову. Потом принялась за клементин. Очистки она бросала прямо в камин, и огонь принимал её подношения: голубые искры вспыхивали ярче, а помещение наполнялся ароматом жжёного цитруса — горьковатым, уютным. — Не торопись, — обронила она, засовывая в рот сразу три дольки. — Я подожду. Эдвард замялся. Мысль, посетившая его у столешницы, по-прежнему вертелась в голове. Он не был уверен, стоит ли. Но осознал: она отдала ему клятву. Случайно, не планируя — но отдала. Всю себя. Он должен был ответить тем же. Хотя бы — правдой. Хотя бы — доверием. — Хочешь со мной? Эффи зависла. Так и сидела с набитым ртом, глядя на него не моргая. Потом резко заморгала и торопливо проглотила то, что жевала. — С тобой? — переспросила она, явно сбитая с толку. — В смысле — на охоту? — Да. Со мной. Он смотрел на неё серьёзно, без тени улыбки. Она уже просилась с ним на охоту недавно, но, очевидно, не думала, что он согласится. Эдвард и сам это понимал: он не раз давал ей понять, как относится к охоте. Не к тому, что она была необходима — к тому, кем он становился в процессе. Но то, с какой лёгкостью она сама относилась к его природе, его потребностям — и то, как запросто просила приносить ей съедобные трофеи, будто он был не чудовищем, а обычным охотником — заставило его прокручивать эту мысль раз за разом. Медленно. Мучительно. Пока она не перестала казаться невозможной. В их семье не все любили охоту. Но никто, кроме него, не презирал себя за неё. Эммет и Джаспер соревновались в том, кто быстрее выследит более крупную дичь, и каждый раз это превращалось в азартную мальчишескую игру. Карлайл и Эсми охотились с достоинством, чуть ли не из вежливости — без яркого энтузиазма, но и без страданий. Розали ненавидела пить кровь: это напоминало ей о том, кем она стала, и о том, что потеряла — возможность стать матерью, о которой она мечтала всю свою человеческую жизнь. Но сама охота не была ей отвратительна — просто ещё одно напоминание. А Элис было всё равно. «То, что нужно делать», — говорила она, пожимая плечами, и в этом не было ни смирения, ни протеста. А Эдварда каждый раз — каждый чёртов раз — накрывало. Сначала приходило оно: чистое животное наслаждение, от которого темнело в глазах и переставало существовать всё, кроме запаха и вкуса добычи. Но как только это чувство отпускало, ему на смену являлась вина. Чудовищная, всепоглощающая. Она не спрашивала разрешения — просто вползала в каждую клетку, шептала: «Ты монстр. Ты убийца. Ты ничем не отличаешься от тех, на ком когда-то оставил свой след». И он верил ей. Всегда верил. Мысль о том, что Эффи увидит его таким заставляла Эдварда вздрагивать от ужаса. Он представлял её глаза: расширенные, испуганные. Представлял, как она наконец поймёт, с кем связалась. И его сердце, которое она заставляла биться чаще, сжималось до боли. И всё же… Она раз за разом доказывала, что для неё нет ничего ужасного в его природе. Что его голод — не порок, а потребность. Что его сила — не опасность, а возможность. Она видела в нём то, чего он сам не видел сто лет. И если он хотел быть с ней до конца — по-настоящему, на равных — он должен был показать ей всё. Даже это. — На охоту, — закончил он на выдохе, и сам удивился — голос прозвучал спокойнее, чем он предполагал. А потом он увидел её глаза. Они сияли ярче, чем когда-либо. Ярче, чем в тот момент, когда он признавался ей в любви. И он понимал — почему. Те его слова были просто словами — важными, искренними, но только словами. А сейчас он предлагал ей нечто большее. Он готов был открыться ей целиком. Показать то, что хотел бы скрыть больше всего. И Эффи, кажется, осознала это быстрее, чем он успел додумать. Даже не ответив — её согласие было очевидным — она резко схватилась за кружку и попыталась осушить её в несколько глотков, ошпарив язык. Зашипела, поморщилась, но не остановилась, пока не допила всё до дна. Эдвард усмехнулся. Её пылкость и восторг не знали полумер. Удивительно, как быстро она загоралась чем-то и как всегда отдавалась делу до конца — будь то защита дома, покупка убежища в горах или охота с вампиром. Она не умела наполовину. И это было лишь одной из причин, почему он любил её. Фрукты и горячий чай сделали своё дело: Эффи снова твёрдо стояла на ногах, от недавней слабости не осталось и следа. Она деловито рылась в его старой дорожной сумке в поисках подходящей одежды, но в итоге натянула те же мешковатые штаны, в которых и приехала, и ту же короткую майку. Сверху — тёплый вязаный свитер, чёрный, явно не её размера. Настолько не её, что рукава полностью скрывали пальцы, а плечевой шов сползал ниже плеч. Эдвард знал её любовь к объемной одежде, но не помнил, чтобы когда-нибудь видел свою ведьму в чём-то настолько огромном. Он тоже решил не пачкать чистое, и оделся в те же джинсы и футболку, которые Эффи ранее закинула с пола на одно из кресел. Ничего больше надевать не было необходимости: холод ему не мешал, а лишняя ткань только путалась, когда нужно было двигаться быстро и свободно. Эффи вдруг засуетилась с той стремительной энергией, которая всегда означала: она что-то задумала. Быстро собрала волосы в хвост и бросилась к рюкзаку. Покопалась в нём пару секунд и извлекла здоровенный охотничий нож. Кожаный футляр с причудливыми тиснёными узорами. Лезвие — длиной с её предплечье. Она вытащила его и сосредоточенно покрутила за рукоятку. Эдвард прыснул. Вид этого орудия в её маленьких руках казался до абсурда комичным, а её крайне серьёзное лицо только добавляло контраста. Эффи нахмурилась. — Эй! Я умею с этим обращаться! — возмутилась она и крутанула нож ещё раз — на этот раз, кажется, для убедительности. Получилось почти. Эдвард рассмеялся громче, от души. Он не стал говорить ей, что на охоте с ним оружие ей не понадобится. Просто позволил взять нож с собой. Если ей так привычнее — пусть. Он молча помог закрепить футляр на поясе её штанов, под свитером, и пальцы чуть задержались на коже над тканью — просто чтобы почувствовать её тепло ещё раз. — Готова? — Всегда готова. — Она вскинула подбородок, в зелёных глазах плясали блики. Эдвард открыл дверь, и в лицо ударил холодный горный воздух — чистый, пахнущий снегом и камнем. Он сделал шаг наружу и замер. Долина изменилась. Не глобально — но достаточно, чтобы он заметил. Дикие травы, которые ещё в утро их приезда были пожухлыми и покрытыми инеем, теперь зеленели, словно под ними прошла невидимая тёплая волна. Кое-где сквозь тонкий слой снега и скалистую породу пробивались мелкие дикие цветы — белые и голубые — для которых сейчас было совершенно не время. И повсюду — камни. Мелкие и крупные, скатившиеся в долину со склонов, будто после землетрясения. Будто сама земля вздрогнула и сдвинулась с места. Эдвард вспомнил то странное чувство где-то на задворках сознания — дрожь, вибрация, проходящая сквозь тело, когда Эффи шептала слова любви. Слова клятвы. Он тогда списал это на собственное потрясение. А теперь оглядывал последствия и медленно осознавал: Эффи случайно вызвала небольшой местный природный катаклизм. От переизбытка чувств. От любви. От случайной клятвы, которую подарила ему. Эдвард медленно перевёл взгляд на ведьму. Она стояла рядом и косилась на него снизу, не поворачивая головы — точь-в-точь как провинившийся щенок, который опрокинул цветочный горшок и надеется, что никто не заметил. — Это… ты сделала? Эффи залилась краской мгновенно — от шеи до кончиков ушей. — Возможно… Эдвард не сдержал короткого смешка. Она едва не снесла половину горной долины своей любовью. И смущалась этого. Он взял её за руку — прохладные пальцы переплелись с тёплыми — и они двинулись в путь, покидая убежище.