Неомения

Эдвард поднялся на высокую отвесную скалу. Эффи удобно устроилась у него на спине, обхватив ногами за талию. Он чувствовал тепло её тела, но сейчас едва обращал на это внимания. Нарастающий голод и мысли о предстоящей охоте пробуждали в нём совсем другие инстинкты — вовсе не те, что заставляли его сердце биться чаще от её прикосновений. Хищные и примитивные — они не имели ничего общего с романтикой. Он напряжённо вглядывался в пейзаж, отпуская все свои сенсорные чувства разом. Обоняние ловило запахи — десятки, сотни — сортируя их на знакомые и незнакомые. Слух выхватывал малейшие шорохи, треск веток, дыхание животных. Зрение разрезало пространство на мили вперёд, подмечая движения, которых не заметил бы никто другой. И даже его дар, вечно ловящий чужие мысли, сейчас работал на одну цель: выследить, поймать, насытиться. Он знал, что Эффи наблюдает за ним. Внимательно и безмолвно. Чувствовал её взгляд затылком. И от этого спокойного наблюдения внутри что-то сжималось. Не страх, а странное тревожное волнение. Он показывал ей себя. Настоящего. В полумиле от них он учуял пуму. Большая кошка спала или просто отдыхала на камнях. В другой стороне громко перегавкивались две лисицы, и их крики походили на отрывистый смех. Эдвард невольно поёжился: в голове всплыл образ азиатки с вишнёвыми волосами и девятью голосами. Нет уж. Лисиц он сегодня точно не тронет. Эффи сжала его плечо. Не сильно — просто чтобы привлечь внимание. Он обернулся. — Можно, я помогу? — осторожно спросила она, а изо рта клубился пар. Эдвард опешил. Она хотела быть не просто свидетельницей, но и соучастницей. Не пассивным наблюдателем, а частью его мира, который он так долго от неё скрывал. Лёгкая дрожь пробежала по позвоночнику, и он надеялся, что Эффи не заметила. Он кивнул. — Прикрой уши, — улыбнулась она. Эффи подняла взгляд к небу. Там, под снежными облаками, парила хищная птица — золотой орёл, величественный и одинокий. Он описывал круги над горами, высматривая добычу. Совсем как сам Эдвард. Он прикрыл уши ладонями, но это не особо помогло. Эффи громко вскрикнула. Высокий чистый звук взлетел над долиной и ушёл на частоту, недоступную человеческому уху, но вампирский слух уловил его без труда. Сильная вибрация её грудной клетки передалась ему через спину, и он почувствовал, как она резонирует где-то глубоко внутри. Он слышал подобные звуки раньше — в лесах, когда ночные птицы перекликались между собой. Орёл отреагировал мгновенно. Развернулся в воздухе, заметил их — две фигуры на вершине скалы — и Эдвард видел, как птица стала всматриваться в земли под ними пристальнее, внимательнее. — Нам повезло, — тихо сообщила Эффи. — Эти птицы любят охотиться в паре с двуногими. Эдвард наблюдал, как хищник парил в высоте и высматривал для них добычу, которую после планировал разделить с ними. Эффи нахмурилась и вдруг тихо, со вздохом произнесла: — Нет. Пищухи и ласки нам не подходят. Уголки губ Эдварда дрогнули. Она говорила с орлом. Торговалась за добычу. Он не знал, смеяться ему или просто принять как данность, что его девушка-ведьма только что стала посредником между вампиром и дикой птицей. Орёл устремился в сторону крупной скалы в паре миль от них, и Эффи указала туда пальцем. — Там. Снежные козы, большое стадо. Эдварду не нужно было повторять дважды. Он сорвался с места. Они высматривали стадо, спустившееся с утёсов в долину к ручью. У снежных коз шёл гон: крупные белые самцы неистово сражались друг с другом, сталкиваясь рогами с глухим, далеко разносящимся треском. Эдвард чувствовал исходящую от них бесконтрольную, первобытную агрессию — густую и мускусную, пропитанную инстинктом размножения. Эффи тихо присела в кустах позади него. Он обернулся на секунду и увидел её: не ведьму, не девушку с чаем и травами, а охотницу. Собранная и серьёзная, дыхание размеренное. Она была здесь — бок о бок с ним — и от этого глубоко внутри что-то подрагивало. Её взгляд встретился с его собственным — и тут же потеплел. Она осторожно, крадучись, приблизилась к нему. — Я знаю, что ты и так прекрасный охотник, — прошептала она, и ему показалось, он услышал в её голосе что-то, похожее на гордость. — Но это традиция. Эффи медленно поцеловала его. Её губы были тёплыми и мягкими — единственный островок тепла посреди заснеженной долины. — На удачу, — шепнула она ему в губы и отстранилась. Эдвард кивнул. Слов не требовалось. Он двинулся вперёд, чувствуя её внимательный взгляд спиной. Она ждала. И он готов был доказать, что достоин её ожиданий. Два крупных самца бились поодаль от остального стада — фыркали, сшибались рогами, взрывали копытами мёрзлую землю. Их обострённые гоном чувства учуяли его одновременно. Эдвард ощутил резкую перемену в их сознаниях — как волну, ударившую изнутри. Тот, что помоложе, испытал страх. Чистый, искренний — такой, какой способен испытать зверь, внезапно узнавший высшего хищника. Инстинкт выживания пересилил гормоны за долю секунды: он развернулся и сбежал, даже не попытавшись сопротивляться. Старший самец не отступил. Разгорячённый битвой, разъярённый вторжением, он не признал в вампире смертельной угрозы — или признал, но ярость оказалась сильнее. В его сознании пульсировало одно: доказать. Уничтожить. Эдвард был рад. Охота на агрессивного, нападающего зверя была почти самообороной — пусть и всего лишь иллюзорной. Он не обманывал себя: он мог бы убить это животное в любой момент. Но когда козёл первым бросался на него, это давало что-то вроде оправдания. Тонкую прозрачную ширму, за которой можно было спрятаться от самого себя. Мощный, белый самец с налитыми кровью глазами рванул вперёд. Эдвард позволил козлу приблизиться вплотную. В последний миг — когда рога уже были в дюйме от его груди — он ушёл в сторону неуловимо быстрым, плавным движением. Перехватил за рога, использовал инерцию самого зверя, развернул в воздухе и уложил на спину. Одно точное усилие — и козёл обездвижен, прижат к земле. Эдвард держал его без труда, чувствуя, как бьётся под пальцами чужая жизнь — сильная, отчаянная. И обречённая. Блаженство — мгновенное, острое — нахлынуло сразу, как только он прокусил плоть и горячая кровь хлынула под давлением прямо в глотку. Это было так хорошо, что он закрыл глаза, чувствуя, как они закатываются сами собой. На несколько секунд мир перестал существовать — не было ни гор, ни снега. Только насыщение. Только это животное, стыдное счастье. Козёл брыкался под стальной хваткой, но с каждым ударом сердца, с каждой унцией потерянной крови его ярость угасала. Она всегда угасала. На смену приходил липкий холодный страх. Но вдруг… страх отступил. Его место заняло что-то другое. Смирение. Покой. Эдвард, не прекращая насыщаться, открыл глаза. На миг он почти забыл о ней. Но она была там — стояла поодаль, у небольшого кривого деревца. Её глаза цвета леса были спокойны. Она смотрела, как смотрят на вид из окна на долгой трассе: без страха, без осуждения, без отвращения. Как будто перед ней не было вампира, блаженно пьющего кровь живого существа. Как будто это было… естественно. Против воли он вслушался: её сердце билось ровно, дыхание оставалось спокойным. Она не боялась. Наблюдала за всем, словно за природным явлением — таким же неизбежным, как снег в декабре, как гон у снежных коз, как орёл, кружащий в ожидании своей доли. Когда Эдвард оторвался от животного, оно уже обмякло. Тяжёлая голова с изогнутыми рогами безвольно запрокинулась, глаза с прямоугольными зрачками безжизненно уставились в небо. Там, в вышине, всё так же парил золотой орёл, терпеливо ожидая обещанной трапезы. Эдвард выпрямился, чувствуя, как по подбородку стекают горячие капли. Он тяжело дышал, чувствуя, как тело гонит кровь — свою и ту, новую, которую он только что поглотил — и это было опьяняющее ощущение. Он не сводил взгляда с Эффи и не мог отвести, даже если бы захотел. Она не отворачивалась. Не морщилась. Даже не моргала. Просто смотрела. И в этом спокойном взгляде было больше прощения, чем он когда-либо мог себе позволить. Она приблизилась, ступая ровно и уверенно. Стадо уже скрылось в скалах, таиться было больше не перед кем. Опустившись напротив, рядом с поверженным козлом, она несколько секунд просто рассматривала обездвиженное существо — с тем же выражением, с каким разглядывала оленьи туши, которые он приносил ей раньше. А потом сделала то, что делала всегда. Положила ладонь туда, где он только что кормился — туда, где ещё не остыла кровь — и закрыла глаза. Этот жест она повторяла с каждой добычей, и Эдвард знал: она благодарит зверя за его жизнь. Не из суеверия — из уважения. Из понимания, что смерть и жизнь — части одного круга. Затем она достала нож, и пока Эдвард удерживал тушу, она вонзила лезвие сверху. Резко, уверенно, без колебаний. Повела рукоять вниз, прилагая силу. Плоть разошлась, выпуская внутренности. Клубы горячего пара устремились вверх, наполняя воздух запахом свежей крови и мяса, и где-то в вышине золотой орёл пронзительно вскрикнул, предвкушая долгожданный пир. Эдвард следил за ней, не в состоянии отвести взгляд. Она была здесь — с ним, в крови и снегу, с ножом в руке — и никогда ещё не казалась ему такой прекрасной. За всё время — с поцелуя на удачу — они не обронили ни слова. И в этом молчании было больше понимания, чем в любых речах. Они вернулись в долину, забрав только заднюю ногу козла. Эффи не могла отделить тазобедренную кость без специальной ножовки, и Эдвард просто и чётко оторвал нужную часть. Он уже знал как — наблюдения за ней во время разделки не прошли даром. Знал, где ломать, под каким углом, с каким усилием. Потом она молча взялась за рог — изогнутый, массивный — и Эдвард понял её без слов. Она хотела трофей. Напоминание о том, что они пережили вместе. Не о смерти — о доверии. О том, что он показал ей себя, а она не отвернулась. Эдвард отсёк половину рога одним точным движением. Уже у дома он оставил окорок на веранде, и вместе с Эффи вошёл внутрь, прямо в ванную. Они раздели друг друга в тишине, сбрасывая одежду на пол. Ткань насквозь промокла от крови — багровые пятна, застывшие на декабрьском холоде, теперь оттаивали в тепле дома. Эдвард забрался в небольшую ванну первым и подал Эффи руку. Они стояли под водой из тропического душа, и тёплые струи смывали засохшую липкую кровь — с его плеч, с её рук, с их сплетённых пальцев. В этом не было ничего от желания. Не было страсти. Но это было так интимно, так сокровенно, что у Эдварда тихо заныло где-то глубоко внутри. Она не говорила ничего. Да и не нужно было. Она увидела его — настоящего, хищного — и не испугалась. Лишь удостоверилась в том, что знала о нём и так. И принимала. Всего. Целиком. Со всем его прошлым, со всей его тьмой. Эдвард прижался губами к её мокрому лбу и закрыл глаза, чувствуя, как тёплая вода смывает последние следы охоты — и что-то ещё. Что-то, что он носил в себе много лет.