Эклипсис

Начало апреля выдалось мягким, каменный коттедж освещался рассеянным светом — солнце пряталось за тонкой пеленой облаков, но небо оставалось светлым. Воздух по-весеннему грел, на кустах калины набухли почки. Где-то высоко над кронами ближних к дому пихт и тсуг перекликались дрозды, их трели разносились по саду, смешиваясь с тихим гулом просыпающейся земли. Эффи строго-настрого запретила Радовану парковать пикап прямо у сада, так что Эдвард на пару с тёмным ведьмаком таскали новенькую ротанговую мебель для перголы через пол-участка. Эдвард, разумеется, предложил сделать всё самому — быстро, без лишних усилий — но Радован отказался. Намерен был работать честно. И Эдвард не стал спорить. Мебель, впрочем, оказалась лёгкой: овальный диванчик и два круглых кресла состояли из ротангового каркаса и больших велюровых подушек. А небольшой круглый столик в том же стиле утяжелялся только толстым стеклом. Эффи, заказывая их по каталогу, просияла и сообщила, что диван и кресла называются «мамасан» и «папасан», и Эдвард — сам не зная почему — не сдержал громкого мальчишеского смеха. Эти дурацкие названия и её гордый вид — всё это показалось ему до абсурда смешным. Эффи попыталась изобразить строгость, но тут же расхохоталась вместе с ним. Теперь же он нёс ротанговый каркас «мамасана» в сад, и ему было совсем не до смеха. Радован приехал несколько дней назад и был спокоен — как всегда. Ничего общего с той тревожной вибрацией внутреннего голоса, которую Эдвард слышал тогда, во сне. Ни единой трещины в этой каменной невозмутимости. Возможно, его тело просто не умело проявлять эмоции? Как бы то ни было, ведьмак практически допросил обоих — о выгорании Эффи и о её срыве. Спокойно выслушал обоих, а потом подтвердил: такое может случиться с вис, особенно с юной. Эффи тут же надулась и заявила, что она уже взрослая — и выглядела при этом как ребёнок, доказывающий, что ему можно не ложиться допоздна. Эдвард тогда не сдержал лёгкой улыбки — но та быстро сошла с его лица. Разговор неизбежно перетёк к последним событиям. К Виктории. Имя, которое теперь звучало так часто, что Эдвард едва сдерживался, чтобы не кривиться при одном его звучании. Радован слушал внимательно, не перебивая. В основном говорил Эдвард — Эффи лишь закатывала глаза: ей осточертело в который раз повторять одно и то же. Тёмный вис выслушал всё. И Эдвард ожидал — нет, был уверен — что сейчас Радован начнёт действовать. Предложит тактики. Подключит свои ресурсы. Придумает, как защитить свою подопечную. Но Радован лишь кивнул. — Тебе нужна помощь? — спросил он у Эффи так буднично, будто речь шла о выборе чая. — Пока не знаю, — пожала плечами она. — Ясно. И на этом, казалось, тема была закрыта. Эффи пошла готовить чай, а Радован собрался подняться к себе — в гостевую комнату, как ни в чём не бывало. Эдвард остолбенел. Внутри у него что-то рухнуло — с грохотом, как подпиленная вековая сосна. — То есть — «ясно»? — выпалил он, и оба вис одновременно обернулись. Эффи и Радован синхронно вздохнули — с какой-то особой родственной интонацией. Но в тот момент Эдварду было плевать. Он ничего не понимал. Совершенно. — Эффи в опасности, — отчеканил он, словно Радован не расслышал с первого раза. Словно он, Эдвард, должен был напомнить ему об очевидном. — Да, — просто ответил ведьмак, и от этого короткого, абсолютно невозмутимого ответа внутри у Эдварда что-то закипело — резко, как лава перед извержением. — Разве ты не должен защищать её, пока она не стала взрослой? — Он сам не заметил, как его тон стал жёстче, а голос — громче. — Эд… — попыталась вклиниться Эффи, но он уже завёлся. — Погоди, я просто пытаюсь понять! — Он вскинул руки и сделал шаг вперёд, сам того не заметив. — Я… искренне не понимаю такую реакцию. Совершенно. Ты — её наставник. Ей угрожает реальная, смертельная опасность, а ты говоришь «ясно» и идёшь спать? Как будто это — мелкая неприятность? Как будто её жизнь не стоит твоего вмешательства? Я не понимаю, Радован. Объясни мне. Я правда хочу понять. Потому что я… — он осёкся, переводя дыхание, — я не могу так. Не могу просто стоять и смотреть, как ей угрожают, и ничего не делать. А ты, кажется, можешь. И я хочу знать — почему? — Закончил? — холодно спросил Радован, глядя Эдварду прямо в глаза. Эдвард вскинул подбородок и скрестил руки на груди. Вызывающе? Да, однозначно. Но он не собирался отступать. Он ждал ответов. Глаза Радована потемнели — не просто поменяли оттенок, а стали полностью чёрными, поглотив весь свет, какой только был в комнате. Никаких стальных бликов. Никакого проблеска. Две бездны — бесконечные. Смертельные. И он заговорил — негромко, совершенно отстранённо. — Я готов убить любого, кто хотя бы пальцем тронет Эффи. Эту рыжую умбру. Любого волка. Любого члена твоей семьи. — Он сделал небольшую паузу, и воздух в комнате стал плотнее. — Тебя. И готов сделать это без сожалений. Медленно. Болезненно. Эдвард оцепенел. Воздух вокруг сгустился, потемнел, и ледяная волна ужаса прошла сквозь него — от затылка до пят. Абсолютно ровным тоном Радован произносил эти слова, и Эдвард знал: это не блеф. Не угроза. Это правда. Простая, голая правда. — Однако, — продолжил Радован и отвёл взгляд, будто потеряв к собеседнику всякий интерес, — не стану. Потому что хочу, чтобы она стала той, кем ей предначертано стать. Настоящей, могущественной вис. А это значит — не решать за неё. Позволять наступать на грабли. Позволять оказываться в опасности ровно настолько, чтобы она сама смогла найти выход. Потому что невозможно стать сильной, если тебе никогда не дают упасть. Наступившая тишина — тяжёлая, электрическая — оглушила Эдварда. Он чувствовал, как скрипят зубы, как стиснутая челюсть готова треснуть. Пальцы, сжатые в кулаки, впивались в ладони до боли, но он этого не замечал. Он даже не сразу понял, что тяжело дышит. И не мог разобрать — от чего именно. Его накрывало странной смесью: страх, шок, гнев — и что-то ещё, что-то напоминающее… понимание. Вот почему Радован позволил Эффи уехать и жить одной. Вот почему никогда не возражал против её выходок — какими бы безумными они ни были. Почему не мчался на помощь, когда другой на его месте уже давно был бы рядом, разрывая глотки врагам. И по той же причине сама Эффи не бежала к нему за спасением — тогда как для Эдварда это было бы естественным, инстинктивным порывом. До этого момента он не понимал. А теперь понял. Радован переступал через себя — через свои желания как дяди, как наставника. Как отца. Он ломал себя изнутри — ради того, чтобы она выросла той, кому не нужна будет ничья помощь. Вот в чём дело. Радован был полной его противоположностью. Готовым отпустить контроль полностью — до опасного абсурда. Тогда разговор закончился. Ведьмак просто ушёл к себе в спальню и не выходил до утра. А Эффи была непривычно тихой в тот вечер. Потому что знала цену тем словам. И потому что любила своего наставника — так же, как он любил её. Просто не так, как было в порядке вещей для Эдварда. Все последующие дни они с Радованом едва общались — так, обменивались короткими фразами, не более. Эдвард решил больше не уезжать ночевать к себе домой только из-за присутствия ведьмака, как делал раньше. Не потому, что они с Эффи теперь были официально помолвлены, а потому, что он наконец осознал: её желания для него приоритетнее, чем правила приличия, по которым следовало уважать не свою женщину, а другого мужчину. Если она хотела, чтобы он оставался — он оставался. Всё просто. Так что прошлой ночью он спал рядом с ней, а утром вместе с Радованом забрал новую мебель со склада в городе и теперь на пару с ним таскал её к перголе. Старую же лавку из резервации предварительно переставили к кострищу, в котором Эффи обычно сжигала лишние остатки дичи. Радован заговорил первым. Спросил о колледже. Эдвард чуть не споткнулся — с чего бы тёмному вис интересоваться высшим образованием? Может, хотел разрядить обстановку после того, как заявил, что готов убить его и всех его родных без колебаний? Что ж, способ был… своеобразный. Но Эдвард ответил — ровно, стараясь не выдать своего удивления. Он пояснил, что они с Эффи решили поступать на смежные специальности в сфере информационных технологий: она — на программирование, он — на сетевое направление. Так они смогут вдвоём обеспечить работоспособность онлайн-библиотеки, которую намерены создать вместе. Радован слушал молча, не перебивая, и это молчание казалось Эдварду почти одобрительным. Эффи тем временем возилась в саду — подрезала кусты, поправляла ароматную древесную мульчу — но то и дело бросала на них короткие взгляды. И по её лукавой ухмылочке, которую она не особо старалась скрыть, было ясно: она очень рада, что двое её любимых мужчин снова разговаривают. Впрочем, радоваться было рано. Разговор быстро перешёл в опасную зону — зону «будущего». А ещё чуть позже — к обсуждению брака. Как концепта в целом. Но Эдварду было ясно, что хотел сказать Радован. Эдвард внутренне собрался, но страха не почувствовал. Он больше не сомневался — ни в своих мотивах, ни в чувствах Эффи. И знал: что бы ни сказал Радован, это не пошатнёт его убеждений. Конечно, тёмный вис старался. Раз за разом ссылался на человеческую историю и культуру, приводя красноречивые примеры, в которых брачующиеся заключали союз ради собственной или чужой выгоды. Но это Эдвард уже слышал ранее. И в этот раз в ответ приводил свои аргументы и реальные примеры — в которых брак был ничем иным, как обещанием вечных и искренних чувств. На одном из примеров Радован резко отвёл глаза — и Эдварду показалось, что тот почти закатил их. Почти. Этот крохотный, едва заметный микро-жест придал ему странной, тёмной уверенности. Внешне ведьмак оставался спокоен, как всегда, но, кажется, вампиру удалось задеть что-то внутри него. Что-то, что Радован не привык показывать. И от этого по спине Эдварда пробежало тихое, почти мстительное удовольствие. Совсем маленькое. Но приятное. — Люди любят обещать вечность, — спокойно произнёс Радован, переставляя кресло под перголой. — А потом проходит время — и оказывается, что вечность закончилась. — Не все, — сухо ответил Эдвард. — Многие. — Мы не многие, — вырвалось у него раньше, чем он успел подумать. Намёки Радована становились всё конкретнее, всё острее — словно он намеренно, методично пытался задеть вампира. И у него получалось. А потом он выдал — всё тем же ровным, небрежным тоном: — А если через сто лет Эффи встретит кого-то ещё? — Он даже не поднял глаз, укладывая подушку в каркас кресла. — Или через двести? Или через пятьсот? Что тогда? Эдвард замер. Прямо как был — со столиком в руках, посреди газона, в нескольких шагах от перголы. Он стоял и смотрел на Радована, а тот — совершенно невозмутимый — поправлял подушку, словно только что не вогнал вампиру под рёбра самый страшный из всех возможных вопросов. Это больше не было разговором о концептах. О философии. О человеческой истории и традициях. Это был очень точный, очень личный и крайне неприятный укол. Что это? Проверка? Попытка вывести его из себя, посмотреть, как он отреагирует? Или Радован и правда считал, что Эффи может однажды разлюбить его? Внутри всё сжалось — туго, болезненно — и слова застряли в горле. Пальцы сжали ротанг, чуть не разрывая. Земля под ногами едва заметно завибрировала — он даже не сразу это осознал. И не сразу заметил, как стремительно Эффи приблизилась к ним обоим. Она возникла между мужчинами и встала так, словно собиралась закрыть Эдварда собой. Словно была готова к бою. Этот вопрос задел не только его — но и её. — Поставь, — жёстко скомандовала она Эдварду, вырывая его из оцепенения и вынуждая опустить столик на траву, пока он не раздавил его в щепки. Эдвард послушался — машинально, всё ещё оглушённый. Как только столик оказался на примятой зелени, Эффи посмотрела ему прямо в глаза. Он узнал этот взгляд — суровый, тёмный, обещающий лесную бурю. Смертельную. Беспощадную. На него снизу вверх смотрела разъярённая фурия. Но ярость её была направлена не на него — к счастью. Она развернулась всем телом к наставнику, и воздух вокруг неё потрескивал от напряжения. — А ты? Тишина. — Что? — переспросил Радован. Он явно понял, что задел её чувства, но, казалось, его это совершенно не волновало. Или он делал вид. — Пенелопа. Имя прозвучало резко, как удар молнии среди ясного неба. И если бы Эдвард не увидел собственными глазами того, что произошло дальше — он бы не поверил. Ни за что. Брови Радована дрогнули. Зрачки расширились. Плечи напряглись. Сердце ускорилось на пятнадцать — нет, на двадцать процентов. Он коротко выдохнул, будто получил удар под дых. Эдвард смотрел, не в силах отвести взгляд. Что только что произошло? А Эффи продолжила — неумолимо, как лавина: — Что-то я не заметила, чтоб ты «встретил кого-то другого». Сколько это длится? Четыре сотни лет? Пять? Или всю твою жизнь? Радован молчал, хотя рот его приоткрылся — самую малость. Эдвард таращился на него и чувствовал себя так, словно только стал стал свидетелем невозможного. Вечного солнечного затмения. Снежного человека. Чего-то, чего просто не могло быть. — Это… — начал Радован очень тихо, — другое. — Конечно, другое! — бросила Эффи, скрещивая руки на груди. Она мотнула головой, отбрасывая с лица вечно выбивающуюся из собранных волос прядь. — Потому что в отличие от меня ты сам себя заковал в кандалы! Она резко выдохнула через нос — как дикое животное, готовое то ли бежать, то ли нападать. И напала. — Знаешь что? — Тон её стал безжалостным, голос звенел от переполнявших эмоций. — Ты так переживаешь за мою «свободу»? Думаешь, свобода — это отсутствие обязательств и связей? Посмотри на себя! — Она кивнула в его сторону, хмуря брови, пока щёки её горели. — Всю жизнь сам себе запрещаешь хоть на минуту сблизиться с любимой женщиной, но при этом из нас двоих не свободна я? Я не лишаюсь свободы с Эдвардом. Быть с ним и есть свобода для меня. А ты… Она осеклась. И вся суровость в её голосе, в лице — испарилась. Растворилась, уступая место чему-то совсем другому. Глубокой, искренней печали. — А ты сам себя посадил в клетку, пристегнув наручниками к прутьям. — Она вдруг всхлипнула — тихо, надломленно. — Я очень тебя люблю. Но ты идиот. Слёзы побежали по её круглым щекам, перепачканным садовой почвой. Она резко развернулась и, размахивая руками, стремительно зашагала к дому, едва не спотыкаясь о подол длинного кофейного сарафана. И Эдварду эта походка показалась невероятно комичной — и до одури трогательной. Она только что защитила его и их отношения, уничтожила самомнение своего наставника, которого безгранично любила и за которого бесконечно переживала. Но, видимо, не знала, как ещё сообщить ему об этом. А когда высказалась — не справилась с эмоциями. Эдвард перевёл взгляд на Радована. Тот стоял неподвижно, глядя туда, где только что скрылась его племянница, и молчал. Он выглядел так, будто внутри него что-то треснуло. Что-то, что он привык держать запертым на все замки. И впервые за всё время их знакомства Эдвард увидел в этом невозмутимом ведьмаке не глыбу. А человека. Просто человека, который любит — и не позволяет себе быть счастливым. Так же, как когда-то не позволял себе сам Эдвард. И от этой мысли стало тихо и горько. Вдруг Радован резко опустился в кресло — которое сам же только что поставил — опёрся локтями о колени и уронил лицо в ладони. Выдохнул. Тихо. Так тихо, что Эдварду показалось: это был последний, предсмертный вздох. Он не мог пошевелиться. Не знал, стоит ли. Всё произошедшее казалось каким-то странным, сюрреалистичным сном, и его сознание отчаянно пыталось осознать глубину случившегося, а тело просто окаменело, превратив его в статую посреди сада. Он — вампир, телепат, сто лет проживший на земле — стоял и не знал, что делать. Потому что только что стал свидетелем тому, как женщина, которую он любил, одним лишь женским именем сломала самую несгибаемую личность из всех, кого он знал. И этой личности сейчас было больно. По-настоящему. Голос Радована прозвучал так неожиданно, что Эдвард вздрогнул. — Иди к ней, — произнёс он тихо, не отнимая ладоней от лица. Эдвард услышал дрожь в его голосе — такую, которую не услышал бы простой человек — и по спине пробежал холодок. Даже сейчас. Даже когда его только что уничтожили словами, даже когда он сидел, раздавленный — он думал об Эффи. Переживал о ней. О том, чтобы она не осталась одна. Эдвард кивнул — хотя Радован и не мог этого видеть — и направился к стеклянной двери. Он шёл к Эффи. К своей ведьме, которая только что в одиночку выиграла битву, о которой он даже не подозревал. И которую сейчас нужно было просто обнять. Просто быть рядом. Всё остальное — потом.