Эклипсис

Апрельский полдень выдался по-весеннему тёплым. Мягкий свет заливал сад, птицы возились в кустах и изгороди, отщипывая от зелени строительные материалы для своих гнёзд. Но внутри у Эффи было непривычно холодно. Радован уехал. Молча. Она тоже ничего не сказала. Извиняться не собиралась: она не сделала ничего плохого. Всего лишь высказала правду — в ответ на его неприемлемое нападение на Эдварда, за которое он тоже не извинился. Но от этого молчания между ними — вязкого, как смола — всё равно было горько. До отъезда они почти не виделись: кого-то из них постоянно не было дома. А когда всё же сталкивались — она то хлюпала носом, то надувала щёки, а он превращался в привычный бесчувственный айсберг. Но Эффи знала — слишком хорошо знала — он чувствует всё. Каждое её слово попало в цель. Он просто не позволял себе показывать это. И от этого было только больнее. Она никогда не использовала то имя — так. Никогда не лезла в душу Радована. Он вообще, казалось, был убеждён, что никто не знает о его чувствах. Что никто не видит, как он становится чуть суетливее перед встречей с Пенелопой — поправляет книги на полках, затаривается берёзовым соком, который она любит, чуть дольше переодевается — словно выбирает, что надеть. Как замирает в её присутствии — едва заметно, на доли секунд. Как мрачнеет после расставания и не выходит из дома месяцами, а на все вопросы отвечает короче обычного и совершенно невпопад. А Эффи замечала. В первый раз — когда ей было всего шестьдесят четыре — она подумала, что ей показалось. Второй раз, спустя десятилетие — задумалась. Ещё через четырнадцать лет она поняла. И с тех пор знала. Несколько раз она даже пыталась легонько подтолкнуть его: прозрачные намёки, случайные фразы, которые, как ей казалось, невозможно было истолковать превратно. Но Радован либо не понимал, либо делал вид, что не понимает. Тогда она начала задавать осторожные вопросы. Он отвечал уклончиво. Или не отвечал вовсе. А в последний раз — когда она спросила чуть ли не прямо, без обходных путей — он не выдержал. Эффи до сих пор не могла понять, была ли это злость или непроглядная застарелая тоска, но он ответил слишком резко, совсем нетипично для него. И она замолчала. В конце концов, он был взрослым мужчиной. И это было его личным делом. Его выбором. Ровно до того момента, пока он сам не влез в её отношения. Пока не задал тот самый вопрос — острый, как кол — ранивший её возлюбленного в самое сердце. И тогда она не выдержала. Но, как бы то ни было, Эффи не испытывала никакого удовлетворения от сказанного. Ни капли. Наоборот — ей казалось, что она разрушила всё то светлое, что было между ней и её наставником. Что переступила невидимую черту и теперь обратной дороги нет. Эдвард уверял её, что это не так. Что она ясно дала понять: она ценит Радована и желает ему добра, и всё, что она сказала — было сказано из любви, а не из жестокости. Что Радован слишком умён, чтобы не понять этого. И хотя слова Эдварда звучали убедительно, сомнения не покидали её. Грызли изнутри, как маленький, но настойчивый зверёк, который отказывался уходить. Потому что Радован уехал молча. А она — молча — осталась. И это молчание было тяжелее любых слов. Стоя перед гардеробом добрых пять минут — в коротком коричневом топе и длинной оливковой юбке — Эффи судорожно выбирала, что надеть поверх. Пальцы рассеянно теребили кольцо на кожаном шнуре, как когда-то вертели оберег с зелёными кристаллами. В этом жесте было что-то успокаивающее. Наверное, из-за давней привычки. В голове вдруг щёлкнуло, и она решительно потянулась к бледно-бежевой рубашке, висевшей с краю. Накинула на плечи, небрежно закатала длинные рукава, закрывавшие пальцы, и покрутилась перед зеркалом. Отпад. Спускаясь по лестнице, она на ходу собирала волосы в пучок льняной повязкой, и уже внизу её глаза встретились с парой янтарных, изумлённо распахнутых глаз. — Это моя рубашка? — спросил Эдвард растерянно, словно не мог поверить собственным глазам. — Да. — Она проскользнула мимо него на кухню, по пути легко, едва ощутимо коснувшись кончиками пальцев его предплечья. Эдвард развернулся, чтобы последовать за ней, и тихо откашлялся — выдавая смущение. — Тебе нужна новая одежда? Эффи уже отпивала приготовленный для неё чай с молоком, поднимая на него взгляд поверх кружки. Его скулы едва заметно порозовели, пока он рассматривал её — так, словно видел впервые. Или словно впервые осознал что-то важное. — Эд, ты что, не знаешь о древней традиции, по которой женщина носит одежду своего мужчины? — игриво спросила она, полностью обвивая пальцами большую кружку. — И по которой эта одежда идёт ей гораздо больше, чем ему? Эдвард не ответил. Только смущённо отвёл взгляд. — Духи, мне что, совсем не идёт? — захихикала она, но вдруг осеклась. — Или тебе не нравится, что я взяла без спроса? Сейчас сниму… Она резко отставила кружку — та опасно звякнула о столешницу, едва не расплескав содержимое — и принялась стягивать рубашку. Но Эдвард оказался рядом в ту же секунду, поймал её запястья и удержал — мягко, но решительно. — Не снимай… — произнёс он тихо, и голос его прозвучал так робко, что у Эффи внутри что-то дрогнуло. — Мне нравится. — Ладно, — выдохнула она и улыбнулась — широко, с явным облегчением. Она отпустила края рубашки и тут же переключилась на его открытые предплечья, начав поглаживать. Он был в простой белой футболке с V-образным вырезом, который так ему шёл — потому что открывал чёткую линию ключиц. Эффи на мгновение залипла. Он потянулся к ней — сам как заворожённый — но она лишь чмокнула его в щёку и ловко выскользнула из рук. Сейчас у них были дела поважнее. — Нас ждут, — напомнила она, схватила морковку со столешницы и выпорхнула в гостиную. С кухни за спиной послышался его негромкий, полный обречённой нежности вздох. — Будь это срочно — Карлайл сказал бы, — ответил он, неторопливо выходя следом. Эффи уже сидела на диване и завязывала кеды, сжимая морковку в зубах, как сигару. Из большой сумки-почтальонки раздался индивидуальный рингтон — щелчки фотокамеры. Она тут же что-то громко пробубнила, не отрываясь от шнуровки. — Мне взять? — уточнил Эдвард, уже протягивая руку к сумке. — Угу! — промычала она утвердительно. Он достал телефон-раскладушку, не сразу нащупав его в бездонных недрах, и раскрыл. — Анджела? — спросил он, прикладывая трубку к уху. — Нет, всё в порядке, она жуёт и обувается. — Пауза. — Знаю, да. — Ещё одна пауза, подлиннее. — Понимаю. Ничего не случится, всё будет хорошо. Нет. Да, уверен. Я передам. Он захлопнул крышку телефона и вдруг замер, глядя на него так, словно только начал понимать, что вообще произошло. Эффи сдержала смешок, дожёвывая морковь. Сегодня вечером Анджеле предстояло стать почётным гостем на костре квилетов. Когда в стае появлялись новые члены, старейшины собирали всех у большого кострища — рассказывали легенды о первых волках и о духах, о хладных и бесконечной войне с ними. На этот костёр приглашали и тех, на ком волки запечатлены — и Анджела была первой девушкой вне племени, которой предстояло там побывать. Эффи знала, как сильно подруга нервничала, и была почти уверена, что та позвонила в приступе паники. Анджела явно не ожидала, что трубку возьмёт Эдвард — но, похоже, это её нисколько не смутило. Она просто выплеснула свои переживания на того, кто оказался на другом конце провода. А он теперь стоял и пялился на зелёный телефон с маленькой деревянной подвеской в виде клевера, медленно осознавая: смертная девушка — состоящая в отношениях с его природным врагом — только что посчитала его достаточно близким другом, чтобы довериться ему. Зная, кто он. Как минимум — в общих чертах. Эффи смотрела на него, и в груди разливалось что-то горячее, похожее на гордость. Её подруга доверилась её жениху. Её Эдварду. Тому, кто когда-то считал себя чудовищем и избегал людей. А теперь стоял посреди её гостиной с чужим телефоном в руках и не мог поверить в произошедшее. — Приём? — усмехнулась Эффи, проскальзывая мимо него к двери. — Едем? — Да… — ответил он, всё ещё слегка оглушённый. — Конечно. — Можно, я поведу? — Она ловко выхватила телефон из его пальцев, пока он доставал ключи из кармана. — А ты рулишь музыкой. Эдвард молча протянул ей ключи, и Эффи, сияя, сжала их в ладони. — Я куплю тебе машину, — произнёс он ровно, открывая перед ней водительскую дверь. Эффи деловито запрыгнула в салон, машинально поджимая левую ногу под себя. — Хочешь, чтобы мы ездили раздельно? — Хочу купить тебе машину. — Ты не мне хочешь купить машину, тебе просто нравится их покупать. — Она завела двигатель, а Эдвард уже сидел рядом. — Купи для Элис. Знаешь же, что она давно засматривается на новый жёлтый Porsche. Эдвард кивнул. Разумеется, он знал. Он всегда всё знал. Они ещё немного поболтали об автопарке Калленов, и Эдвард вдруг обмолвился, что уже присмотрел кое-что для неё. Но наотрез отказался рассказывать, что именно. Эффи вздохнула. «Он купит мне машину», — обречённо пронеслось у неё в голове. Очевидно, он хотел сделать сюрприз, но всё равно решил предупредить — потому что не мог иначе, ведь всякая неопределённость по отношению к ней казалась ему нечестной. В целом, Эффи нравилось водить, хоть она и считала: ей не нужна своя машина. Но её упрямый умбра придерживался иного мнения. И раз уж они условились, что он будет заботиться о ней так, как посчитает нужным — пришлось смириться. Тем более что ей стало неимоверно любопытно, что же он для неё выбрал. Да и в конце концов, она и правда не всегда сможет полагаться на него, Сью или Анджелу. Внезапно в голове мелькнуло воспоминание. Радован за рулём, она рядом — маленькая, болтливая — и дорога, уходящая в неизвестность. Потому что с ним было не важно — куда. Куда бы он ни вёз её, она чувствовала себя в безопасности. Его молчание было уютным, его редкие улыбки — драгоценными. И даже когда он не отвечал на её бесконечные вопросы, даже когда телом был далеко — она знала: он рядом. Он всегда был рядом. В груди защемило. Глаза защипало. Пальцы сами впились в руль, и костяшки побелели. — Эффи? — Голос Эдварда прозвучал встревоженно, и она почувствовала, как он весь подобрался. — Помнишь, я давно рассказывала, как хотела полетать из окна, но Рад меня поймал? — Она усмехнулась, но голос волнительно дрогнул, выдавая её с головой. — Помню, — тихо ответил он. — Это было не один раз. Эдвард прикрыл лицо ладонью и тихо выдохнул — с каким-то запоздалым ужасом за ту маленькую девочку, которую он никогда не знал. Эффи тихо расхохоталась и продолжила: — Знаешь, чем это кончилось? — Она выждала паузу, но дожидаться ответа не стала. — Он дал мне прыгнуть. С козырька над крыльцом. Всего один раз. Я упала прямо на молодой куст олеандра и отломала ему почти все ветки. Эдвард слушал молча, но она чувствовала, как он напряжён — каждой мышцей, каждым нервом. Он переживал за неё маленькую так же сильно, как за неё настоящую. И от этого в груди становилось и горько, и тепло одновременно. — Олеандр плакал от боли — своей и моей. И я тоже. А Рад всё это время был рядом, на крыльце. Он показал мне, как обработать собственные раны. Хоть это и были всего лишь царапины. Эффи пришлось сбавить скорость — эмоции зашкаливали, грозя выплеснуться в любую секунду — а потом она и вовсе свернула на обочину и остановилась. Двигатель тихо урчал, а она сидела, вцепившись в руль, и не могла больше сдерживаться. — Он позволил мне упасть, — прошептала она. — Всего раз. И этого хватило. Я больше никогда не пыталась «летать». Зато научилась лечить кусты. Слёзы текли по щекам — крупные, горячие — и она всхлипывала, как ребёнок. Эдвард ничего не сказал. Просто положил руку ей на бедро и легонько сжал, и от этого простого, родного жеста она расплакалась ещё сильнее. Потому что он был здесь. Потому что не пытался её спасти — а просто был рядом. Так же, как это делал Радован. — Я впервые… прямо сказала, что люблю его, — пробормотала она, всхлипывая и заикаясь. — Вот… так. И назвала идиотом. Эдвард не сдержал мягкого смешка — тихого, почти неслышного. — Это не смешно, Эд… — бросила она, но тут же сама хихикнула — совершенно против воли. Звук вышел мокрым, с надрывом, но искренним. Если вдуматься, вся эта ситуация и правда была немного забавной. Трагикомичной. Эдвард вышел из машины, обошёл её спереди и открыл водительскую дверь. Дождался, когда она выйдет — а потом просто обнял. Крепко и надёжно, прямо на обочине, пока она плакала ему в футболку, оставляя на белой ткани мокрые разводы. Он не говорил ни слова. И не нужно было. Она любила Радована. Радован любил её. Да, они поцапались. Точнее — он поворчал, задал дурацкий вопрос, она взорвалась, и оба разошлись по углам, сбитые с толку внезапным конфликтом. Но это ничего не меняло. Он был её наставником. Её семьёй. Она вспомнила его лицо — тогда, на крыльце, много десятилетий назад, когда она рухнула в куст олеандра. Сведённые брови, сжатые от напряжения губы, пальцы, слишком сильно сжимавшие перила. Первый раз, когда он намеренно позволил ей совершить ошибку. И первый раз, когда он после помог ей подняться. Показал, как лечить свои раны, а потом смотрел, как она лечит сломанные ветки. Он всегда был рядом — даже когда позволял ей падать. Даже когда молчал. Даже когда уезжал, не попрощавшись. И она знала — сердцем, не разумом — что он вернётся. Они поговорят, и всё снова будет хорошо. Потому что иначе это был бы не он. Не тот вис, который на её глазах спасал детей-рабов по всей Луизиане, пока не вышел закон о свободе цветных. Не тот, кто прятал в лесном домике в Финляндии еврейских ребятишек в сороковых. В его груди горел пожар, которым он хотел согреть слишком многих — и он сгорал сам в попытках. Зная, что никогда не сможет помочь всем. Такой как он не мог перестать любить её за честность. За то, что она сказала правду, даже если она ранила. Эффи всё ещё всхлипывала, когда Эдвард помог ей пересесть на пассажирское сиденье, и они снова тронулись в путь. Он перевёл Volvo в автоматический режим — только чтобы освободить правую руку и держать её ладонь в своей весь оставшийся путь. Лес за окном мягко покачивался, и Эффи смотрела на него затуманенным взглядом. Деревья махали ей — тихо, ободряюще: «Всё будет хорошо». И она верила. Потому что лес никогда ей не лгал.