Эклипсис

Анджела под воздействием зачарованного чая глупо хихикала на пассажирском сиденье собственного седана и засыпала Эдварда вопросами, которые, насколько он знал, копились в её голове уже несколько месяцев, но она никак не решалась их задать — ни ему, ни даже Эффи. — А клыки у вас вылазят? Вы в летучих мышей превращаетесь? Дракула — он настоящий? Чеснок и святая вода — не работают, да? Эдвард только вздыхал и отвечал как можно проще. Коротко. Без подробностей. Он знал: завтра утром этой девушке — тихой и робкой — будет мучительно стыдно за каждое слово, произнесённое под воздействием успокаивающих чар. Но сейчас она хихикала, прижимаясь виском к прохладному стеклу, и выглядела почти счастливой — впервые за весь этот бесконечный, выматывающий день. Он припарковался у её дома и заглушил двигатель. Анджела выбралась из машины, чуть пошатываясь, и помахала ему на прощание так, будто они только что вернулись с вечеринки. Эдвард остался стоять в темноте, прислонившись дереву во дворе, и прислушался. Анджела попыталась проскользнуть в свою комнату незамеченной — и почти преуспела. Почти. Мать перехватила её на лестнице и, уловив состояние дочери, немедленно заподозрила ту в употреблении чего-то нелегального. Рассеянно хихикая, Анджела клялась, что всего лишь пила волшебный успокоительный чай. Мать, разумеется, не поверила. Разрыдалась. Принялась рассуждать — громко, эмоционально — где же она совершила ошибку в воспитании старшей дочери. А в это время братья-близнецы, воспользовавшись суматохой, устроили в доме тотальный хаос, радуясь, что старшая сестра — в кои-то веки! — веселится с ними заодно, а не шикает и не призывает к порядку. Эдвард слушал всё это, стоя в темноте у чужого дома, и чувствовал, как уголки его губ помимо воли ползут вверх. Анджела будет в порядке. Когда Эдвард вернулся, Эффи ждала его на диване — в одной футболке и нижнем белье. Волосы были мокрыми после душа. Она переключала каналы, пока не остановилась на документальном фильме о Красном море: коралловые рифы, стайки пёстрых рыб, медленно проплывающие скаты. Тишина. Покой. Эдвард рухнул на диван рядом с ней. Эффи тут же прильнула к нему, стараясь не намочить его влажными прядями, но он только приложил ладонь к её щеке и притянул ближе, наплевав на сухость одежды. Она была тёплая и мягкая — здесь, рядом — и это было всё, что имело значение. — Анджела задавала много вопросов… — вздохнул он, прикрывая глаза. И тут же почувствовал, как напряглись плечи Эффи. Странно. Он ожидал, что она рассмеётся или хотя бы улыбнётся. — Какие? — уточнила она осторожно. — Про вампиров. В духе Эммета: клыки, летучие мыши, Дракула, чеснок. Все эти книжные и кино-клише. — И всё? — Она приподняла голову, заглядывая ему в глаза. Её собственные потемнели, и в них мелькнуло что-то, чего он не мог разобрать. Эдвард нахмурился. — О чём ты думаешь? — спросил он наконец. Он всё ещё был безумно благодарен ей за то давнее обещание: «Ты всегда можешь спросить, я отвечу». Он пользовался этим правом столько раз, что иногда переживал, не перегибает ли. Но Эффи почти всегда отвечала открыто — порой спокойно, порой эмоционально — и лишь изредка просила дать ей время. Не выворачивать душу наизнанку прямо сейчас. И в этот момент, глядя в её потемневшие глаза, он чувствовал: что-то не так. Что-то тревожило её. И он хотел знать — что. Потому что если она боялась — он должен был понять. Если переживала — разделить. Если сомневалась — поддержать. Так, как она всегда поддерживала его. Эффи смущённо отвела взгляд. Ресницы дрогнули, она прикусила губу, и Эдвард замер, не в силах отвести от неё глаз. В груди что-то сжалось, и его руки сами потянулись к ней, скользнули вверх по бедру, под тонкую ткань футболки, на тёплую, гладкую спину. Эффи вздрогнула — едва заметно — и прерывисто выдохнула. Всё, о чём они только что говорили, чуть не исчезло без следа. А когда она приподнялась, перекинула ногу через него и устроилась сверху — он почти забыл о собственном вопросе. — О крови, — прошептала Эффи, отвечая. Эдвард смотрел на неё, пытаясь ухватить смысл, но мысли путались. — Эд… — Её пальцы скользнули по его лицу, и вдруг указательный палец коснулся его приоткрытых губ, замер на них, очертил контур. — Ты хотел бы? Попробовать… Он не сразу понял. А когда понял — внутри всё оборвалось и рухнуло куда-то вниз. — Твою кровь? — выдохнул он. Голос сорвался в низкую, хриплую дрожь. — Да, — прошептала она едва слышно, опуская взгляд. Эффи чуть сильнее надавила пальцем на его нижнюю губу, и подушечка коснулась зубов. В глазах потемнело. Комната покачнулась. Ему пришлось зажмуриться — крепко, до рези в веках — чтобы не сорваться, чтобы вернуть себя в реальность. Он думал об этом. Слишком много думал. Неприлично, мучительно много — и каждый раз презирал себя за эти мысли. За десятилетия, прожитые под одной крышей с целым кланом вампиров — с тремя парами — Эдвард узнал гораздо больше, чем хотел бы знать о своей семье. Все самые интимные подробности, которые он отчаянно пытался не замечать. Он избегал этих мыслей, переключался на что угодно иное, временами даже сбегал на достаточное расстояние — лишь бы не слышать, не видеть этих образов. И всё равно знал: каждый из его приёмных родственников хотя бы раз пробовал кровь своего партнёра. Это никогда не обсуждалось вслух. Хранилось как самый личный, самый потаённый секрет. Не потому что кто-то из них считал это неправильным или грязным — нет. В этом не было ни капли пищевого инстинкта, ни тени фетиша. Для каждого это становилось моментом абсолютного, невозможного ни с кем другим единения — когда кровь одного смешивалась с кровью другого, текла по венам, проходила через сердце. И Эдварду было тошно от того, как сильно он хотел этого. С Эффи. Он давно фантазировал о том, какая её кровь на вкус, как его тело отреагирует на неё — и винил себя за каждую такую мысль. Он не мог даже на секунду представить, что предложит что-то подобное вслух. Это казалось немыслимым. Неправильным — по отношению к ней. Голова пошла кругом от этих мыслей — от страхов, от запретных желаний, от невозможной близости, которую он не позволял себе даже вообразить. — Эффи, это… — Голос сорвался, горло сдавило, точно тисками. Он перехватил её ладонь дрожащей рукой и мягко, почти умоляюще, отвёл тёплые пальцы от своих губ. Она вздохнула — нежно, без тени упрёка — и спокойно кивнула. — Понимаю. Казалось, она ожидала его отказа. Слишком хорошо его знала — и всё же недостаточно. Эффи наверняка даже не подозревала о его тайных желаниях, о том, сколько ночей он провёл, глядя в потолок и запрещая себе думать о вкусе её крови. — А мне можно? — спросила она вдруг непривычно робко. Она перехватила его ладонь, поднесла к губам и медленно, трепетно поцеловала подушечки его пальцев — один за другим. — Попробовать тебя. Её голос был слаще патоки, он обволакивал, манил — как свет манит мотылька. И Эдвард уже знал, что сгорит. Знал с того самого мгновения, как она коснулась губами его пальцев. Он не мог отказать ей. Не хотел. Не умел. Но попытался. — Яд… — только и сумел прошептать он, не в силах оторвать взгляда от её губ, касавшихся его кожи. Она не была вампиром и не могла им стать. Но его кровь оставалась ядовитой — смертельной для людей. Он понятия не имел, как она подействует на Эффи. И подействует ли вообще. От одной мысли, что может навредить ей, внутренности скрутило ледяным узлом. Эффи захихикала — словно лесная дриада, зовущая за собой — и от этого звука Эдвард едва не лишился последних крупиц рассудка. — Это не яд, — произнесла она. Голос её был скорее мурлыканьем, чем речью. — Это просто мутаген из крови вис. Мне ничего не будет. Эдвард замер, пытаясь удержать остатки связного мышления — но это было почти невозможно: слишком много крови прилило вниз, туда, где Эффи медленно и методично покачивалась в мучительном, сводящем с ума ритме. Ведьмы создали их из своих генов. Его дар, его бессмертие — это не вампирская сущность, это их сущность. Он знал это — но никогда не осознавал до конца, что это означает. Что то, что он всю жизнь называл ядом, токсином — было таковым только для людей. — Кроме того, — продолжила она, ластясь щекой о его ладонь, и в этом жесте было столько животной нежности, что у него перехватило дыхание, — твой «яд» я принимала много-много раз. В разных формах. Она усмехнулась, приподняв бровь, в её потемневших глазах блеснуло откровенное, ни капли не стыдящееся лукавство. Слова ослепительно ударили, точно молнией, и разряд прошёл сквозь всё тело, от затылка до низа живота. Идиот. Боже правый, какой же он идиот… Эдвард ни разу, ни единого раза не задумался о том, что все жидкости его тела содержат токсин. Слюна — пусть и в незначительной степени, если он не кормился — только во время охоты становилась активнее. Но его семя… оно тоже было отравлено. И ему даже в голову не приходило поразмыслить об этом раньше. Впрочем, с чего бы? Он никогда не слышал, чтобы вампир возлёг со смертным и тот обратился бы. Ведь если человек и оказывался в постели вампира — это была его последняя ночь. Никто не выживал. И только сейчас — только в это мгновение — до него дошла простая, ошеломляющая истина: она давно принимала то, что он считал ядом. Месяцами. С удовольствием, с любовью, с жаркими стонами и дрожащими бёдрами. И ничего не случилось. Она была здесь — и смотрела на него так, будто он только что заново открыл очевидное. Эдвард сдавленно застонал, не в силах больше выносить напора собственных мыслей, желаний и страхов, что сплелись в тугой узел где-то под рёбрами. — Ты правда хочешь этого? — выдохнул он. Прозвучало это слишком глухо, почти надломленно. — Очень… — вздохнула она, и только теперь он по-настоящему увидел её. Её сердце колотилось как сумасшедшее. Глаза потемнели — глубокие, словно мох в ночном лесу. Щёки пылали жаром, плечи подрагивали, а губы приоткрылись в немой мольбе. Она была смущена, поглощена желанием — и абсолютно, безоглядно искренна. Эффи просила не о прихоти — она просила о нём. О той части его существа, которую он сам так привык ненавидеть и которой она хотела коснуться. Принять. Попробовать — в самом буквальном смысле. Он не знал. Всё это время он был уверен: его желание — странное, противоестественное — принадлежит только ему. Что она никогда не сможет хотеть того же. И теперь, глядя в её лицо, он чувствовал, как внутри что-то трепещет — отдавая волнами во всю его суть. Глухие удары собственного сердца оглушали. Кровь бежала быстрее — горячее, чем обычно — а значит, была не такой густой. Но оставалась другая проблема: скорость регенерации. Она не сможет прокусить его кожу, даже если будет стараться изо всех сил. Слишком плотная. А если он сам прокусит себе палец — рана затянется быстрее, чем она успеет коснуться его губами. — Эффи… — Он заставил себя говорить ровно, хотя каждое слово давалось с трудом. — Из пальца не получится. Она склонила голову, пытаясь сфокусироваться на его лице. Её затуманенный взгляд блуждал, она едва соображала — он видел это по тому, как подрагивали её ресницы, как влажно блестели искусанные губы. Эдвард осторожно высвободил руку из её пальцев — медленно, чтобы не нарушить того, что между ними только начинало разгораться. — Рана затянется быстро, — произнёс он тихо, и его голос упал до самого низкого, самого интимного регистра. — У тебя будет всего несколько секунд. Ты понимаешь? Она только часто закивала, тяжело дыша, и в этом дыхании ему слышалось столько же волнения, сколько и желания. Она понимала. Она хотела. И он больше не мог ей отказывать. Он попытался унять дрожь в пальцах — и не смог. Руки тряслись, как в лихорадке. Челюсть сжалась с такой силой, что в висках заныло острой болью. Дыхание стало рваным, тяжёлым — он почти задыхался от того, что вот-вот должно было случиться. Эффи нетерпеливо схватила его за предплечье обеими руками и замерла, не сводя потемневших глаз с его запястья. Он надавил ногтем на кожу — с усилием, глубоко — и почувствовал, как плоть расходится впервые за многие, многие годы. Острая вспышка боли — и вслед за ней тёмная густая кровь вырвалась наружу. Эффи припала к ране губами мгновенно — жадно, не колеблясь ни секунды. И Эдварда сломало. Глубокий, гортанный стон вырвался из груди, когда он ощутил её горячий язык там, где кровоточила его плоть. Её губы сомкнулись вокруг раны, и она втянула в себя то, что успела, пока его тело не исцелило само себя. Его затрясло от наслаждения, какого он не испытывал никогда в жизни. Ничто не могло сравниться с этим. Одна лишь дикая мысль — что он сейчас в ней, в самом буквальном смысле, что его кровь смешается с её кровью в её теле, заставила его забыться полностью. Мир перестал существовать. Не было ни дома, ни леса за окном, ни войны на пороге — только её горячие влажные губы на его запястье. Больше ничего. Эффи дрожала всем телом. Она застонала — почти болезненно — когда поняла, что раны больше нет. Затянулась. И тогда она метнулась вверх, к его лицу, и впилась в его губы со всей страстью, со всем нерастраченным жаром, что копился в ней долгие недели. Он почувствовал на её языке собственный привкус — знакомый, металлический — и зарычал ей в рот, прижимая к себе так, словно хотел впечатать её в собственную грудную клетку. Эффи запустила пальцы в его волосы и требовательно заёрзала на джинсах, вжимаясь бёдрами в напряжённую плоть под грубой тканью. Эдвард не мог больше думать. Не мог анализировать. Всё, что осталось — это она: её запах, её жар, её дрожащие пальцы, её участившееся дыхание. Он едва заметил, как вырвал пуговицу джинсов — та отлетела куда-то в темноту, стукнувшись о каменный пол. Высвободил себя — одним отчаянным, грубым движением. Сдвинул в сторону влажную ткань её белья и подался бёдрами вверх, входя в неё — в этот обжигающий, сводящий с ума жар. Эффи вскрикнула ему в шею и резко насела до конца — до самого основания — и задвигалась. Быстро, неистово. Её дрожащие пальцы впились в ткань рубашки на его плечах, сминая. А он смотрел — не мог оторваться — на её лицо. Глаза зажмурены, губы приоткрыты, на щеках румянец, а на лбу — крохотная испарина. Она была так прекрасна в своём наслаждении, что у него перехватывало горло. И он знал, как сделать ей ещё лучше. Одной рукой он придерживал её за хрупкую талию — а второй скользнул вниз, между разгорячённых бёдер, туда, где они соединялись. Пальцы легли точно туда, где она была наиболее чувствительна, и принялись настойчиво ласкать. Её вскрики стали выше, тоньше, и это были самые прекрасные звуки, которые он когда-либо слышал. Музыка. Чистая, первобытная музыка их общей страсти. Внезапно она захныкала — жалобно, с надрывом, утыкаясь лбом в его плечо: — Не могу больше, Эд… Он сдавленно усмехнулся — смешок смешался с собственным горячим стоном — и перехватил её за бёдра, приподнимая. Чтобы начать двигаться самому. Чтобы взять её так, как она того заслуживала. Эдвард вбивался в неё снизу — глубоко, мощно — пока она тряслась на нём, словно осенний лист на ветру. Её голос тихо, едва слышно двоился, и этот потусторонний отзвук ещё сильнее разжигал его, пока в груди вибрировало — её сила ласкала его изнутри горячей волной. Эффи припала губами к его шее — целовала, покусывала. Ощущение её зубов на коже опьянило его до беспамятства, до дрожи в позвоночнике. Он едва держался. Не хотел быть первым. Всегда, всегда делал всё, чтобы она взрывалась раньше него. Быть в ней в этот момент — чувствовать, как она сжимается вокруг, как кричит его имя — было сродни откровению. Он ненавидел лишаться этого. — Эффи… — простонал он сдавленно, уткнувшись губами в её плечо. — Я люблю тебя. Она обхватила его шею изо всех сил, всхлипнула — и перешла на чистый звенящий фальцет. Всё её тело напряглось разом, выгнулось дугой, и он двинулся резче, глубже, вбиваясь в неё с последними, отчаянными толчками, пока пальцы до боли сжимали горячие бёдра. Их обоих накрыло в одно мгновение — горячо, невыносимо сладко. И перед глазами стало темно. Эффи ещё долго отказывалась слезать с него — или хотя бы выпускать из себя. А Эдвард и не был против. Совершенно. Их тела оставались соединены, он был внутри неё — во всех смыслах, какие только существовали — и это ощущалось так правильно, так невероятно приятно, что он готов был оставаться в этом моменте вечность. И, кажется, Эффи разделяла его чувства без остатка. Она принимала его целиком — духом и телом, кровью и плотью — и не могла насытиться. Как и он. Однако завтрашний день никуда не делся. И Эффи нужно было поспать. — Уже поздно, — прошептал он ей на ухо, медленно поглаживая спутанные пепельно-русые пряди. — У тебя завтра экзамен. — Мне нравится, как ты мурчишь, — проворковала она и потёрлась лбом о его острую челюсть, совершенно проигнорировав предупреждение. — Я мурчу? — Он усмехнулся, искренне удивившись. — Очень вкрадчиво. Как хитрый кот. — Эффи… — М-м? — Я хочу, — признался он осторожно, робко, — попробовать тебя. Она отстранилась — ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза — и замерла. Ничего не говорила. Ждала. И в этом ожидании было столько понимания, столько терпеливой нежности, что у него защемило в груди. — Очень хочу, — выдохнул он и осёкся. Не в силах закончить. Не в силах объяснить, почему не может. — Я понимаю, правда, — кивнула она. — Если честно, я не ожидала, что ты согласишься даже дать мне попробовать твою. Её щёки стремительно покраснели, и она смутилась так, словно он не был прямо сейчас внутри неё. Словно они не только что неистово занимались любовью. Это показалось ему невероятно, до боли очаровательным. — Тебе понравилось? — спросил он неуверенно — шёпотом. Она не ответила словами. Вместо этого одарила его такой широкой, такой лучезарной улыбкой, что он едва не ослеп. Весь мир на мгновение сузился до этой сияющей улыбки — принадлежащей только ему. — Это «да»? — Очень да! Она чувственно поцеловала его, вкладывая в поцелуй всё, что не могла выразить словами. И очень быстро его дыхание начало сбиваться. А когда он почувствовал лёгкую пульсацию её тела вокруг своей плоти — шумно выдохнул ей в губы. Эффи довольно захихикала. — А теперь хочу медленно… Ему не нужно было повторять дважды. Не отпуская её, не разрывая их близости ни на секунду, Эдвард поднялся с дивана. Одним плавным движением он удержал её на весу и направился в спальню. Не торопясь. Смакуя каждый шаг. Каждый вздох. Впереди была целая ночь — и он намеревался использовать каждую её минуту.