Эклипсис

Мелкий дождь сеялся с самого раннего утра, но даже он не мог остудить разогретый весенний воздух — тёплый и густой, настоянный на запахах мокрой листвы и зацветших кустов под окнами каменного коттеджа. Всё вокруг уже давно проснулось и теперь набирало силу. Капли стучали по листьям мерно и убаюкивающе, и в этом звуке было что-то удивительно мирное — словно природа обещала: всё будет хорошо. Эффи долго крутила в руках клетчатую рубашку — в синюю и коричневую полоску — обдумывая что-то известное только ей. — Нет, ты надевай, — наконец заключила она, возвращая Эдварду его собственность, и тут же снова нырнула в недра гардероба. Эдвард проводил её взглядом и в который раз задумался: не наложены ли на этот шкаф чары, расширяющие пространство? Порой ему казалось, что он вмещал куда больше, чем мог физически. Целая вселенная из тканей, цветов и фактур, в которой Эффи ориентировалась с лёгкостью, недоступной простым смертным. И даже вампирам. Он накинул рубашку поверх серой футболки и привычным движением закатал рукава. Эффи тем временем извлекла из шкафа тонкий ажурный кардиган землистого цвета. Он помог ей надеть его — поверх короткого оливкового топа и длинной коричневой юбки с причудливыми полосками-орнаментами. Ткань легла мягко, обрамляя её фигуру, и Эдвард замер. Она выглядела именно той, кем и была: очаровательной, дикой ведьмой из чащи. Соблазнительной в своей естественности. Внезапно ему совершенно расхотелось ехать в школу. Не хотелось давать ей обуться. Хотелось раздеть её — сорвать всё, что на ней было, кроме кожаного шнурка с кольцом — и любить снова и снова, пока она не забудет собственное имя. Пока он не забудет всё, что терзало его последние месяцы. Она попыталась проскользнуть мимо него, но он поймал её за запястье. Эффи бросила на него быстрый, вопросительный взгляд — и почти сразу поняла. Видимо, его животная несдержанность слишком явно отразилась на лице и во взгляде, потому что её круглые щёки стремительно порозовели. — Эд… — произнесла она почти шёпотом. — Сегодня первый экзамен. Нельзя опаздывать. Эдвард обречённо склонил голову, но руку не выпускал. Она была права. Сейчас не время. Но он так давно не был с ней — не был в ней — что чувствовал, как собственная несдержанность бьёт его под дых. Тяжело. Невыносимо. — Быстро… — предложил он, притягивая её ближе, а его голос опустился до самого низкого, хрипловатого регистра, от которого — он знал — у неё всегда подкашивались колени. Эффи расхохоталась, запрокинув голову, но он видел: румянец на щеках стал глубже, а глаза заискрили. Она хотела его не меньше. И всё же — упёрлась ладонью ему в грудь. — Не хочу быстро, — сказала она мягко и чертовски обольстительно. — Хочу долго. И сладко. Эдвард сдавленно зарычал и потянулся к ней, пытаясь обвить руками тонкую талию, но Эффи ловко выскользнула из его пальцев — и сразу ринулась к двери. Слишком быстро. Словно боялась, что передумает. — Английский, Эд! — крикнула она уже с лестницы, и голос эхом разнёсся по дому. Эдвард остался стоять посреди спальни, глядя на опустевший дверной проём. Шумно выдохнул. Да. Английский. Будь он проклят, этот английский. Он прикрыл глаза, досчитал до трёх и заставил себя сделать шаг к двери. По дороге в школу они обсуждали вчерашнюю встречу Эффи с квилетами. Она рассказывала подробно — кто как отреагировал, что сказали старейшины, как повёл себя Сэм, как остальная стая слушала, не перебивая. Раньше Эффи ограничивалась общими фразами: «побродила с волками», «поговорили о своём». Но с того момента, как она объявила, что больше не может оставаться третьей стороной — она позволила себе рассказывать в разы больше. И, кажется, ей это очень нравилось. Она не выдавала никаких потайных секретов — ничего, что могло бы навредить квилетам или нарушить их доверие — но сам факт того, что теперь она свободно обсуждала с ним вещи, которые раньше запрещала себе даже упоминать, ощущался ею как освобождение. Эдвард видел это по тому, как легко она щебетала, как жестикулировала, как блестели её глаза. Она больше не разрывалась между двумя мирами. — Сэм сам предложил помощь? — переспросил он, искренне удивившись. — Если всё пойдёт по плану, мы будем далеко от резервации. Зачем им рисковать и вмешиваться? Эдвард прекрасно понимал, что Эффи больше не была для волков посторонней. Они воспринимали её как подругу, как товарища — иначе ни за что не приглашали бы на совместную охоту и не проводили столько времени с ней. Так что он мог ожидать такого предложения от Эмбри или даже от Джейкоба — который ужасно раздражал Эдварда, хоть он и не до конца понимал, почему. Но Сэм? Тот Сэм, который всегда сохранял максимально сдержанную позицию, который взвешивал каждое слово и никогда не предлагал больше, чем требовалось? Это казалось почти нелогичным. — Всё просто, — пожала плечами Эффи, дожёвывая мандарин, из-за которого салон Volvo теперь пах так, словно внутри раздавили целый ящик цитрусов. — Если мы проиграем, слишком близко к Форксу останется целая армия «усиленных хладных». И тогда им придётся защищать свои земли в одиночку. Так что имеет смысл помочь нам победить сейчас, чтобы гарантированно обезопасить себя потом. Эдвард закивал, осмысливая. С этой стороны он ситуацию не рассматривал. Сэм, как всегда, мыслил стратегически. И был прав. — Хорошо, что они помогут. Наши шансы вырастут в разы. — Но Сэм сразу сказал, что всех волков в бой не пустит, — добавила Эффи, отправляя в рот последнюю дольку. — Почему? — Эдвард нахмурился. — Чтобы было кому защитить племя, если они… — Не-ет, — отмахнулась она и тяжело вздохнула, глядя куда-то в кроны вековых елей, мелькавшие за окном. — Брэди и Коллин только недавно обратились. Им всего по тринадцать. Эдвард замер. Пальцы сжали руль крепче, чем нужно. — Такие юные… — выдохнул он. Тринадцать лет. Дети. Дети, которые теперь вынуждены становиться воинами, потому что мир вокруг сошёл с ума. И если они проиграют — этим детям придётся сражаться. За свои земли. За свои семьи. Он сжал челюсть. — Самые юные за всю историю племени, — подтвердила Эффи негромко. Её голос вдруг потерял привычную лёгкость. — Видимо, духи чувствуют угрозу настолько остро, что даже самые младшие носители крови пробуждаются. Раньше такого не случалось. Она замолчала, уставившись на мандариновые очистки, которые аккуратно запихивала в крохотный холщовый мешочек. Эдвард смотрел на неё и чувствовал, как внутри разрастается что-то тяжёлое и горькое. — Стало быть, Карлайлу предстоит встреча с Сэмом и старейшинами, — заговорил он оживлённее, чем обычно, пытаясь сместить фокус беседы в более позитивное русло. — Впервые со дня заключения пакта. — Да, так волнительно! — тут же оживилась Эффи, и её настроение переключилось мгновенно, точно кто-то повернул невидимый рычаг. — Они же будут договариваться о сотрудничестве? Хоть какая-то радость от всего этого ужаса. Представляешь — вампиры и оборотни, вместе, добровольно! — Была бы твоя воля, ты бы вообще всех со всеми дружить заставила, да? — Абсолютно, — кивнула она без малейшего промедления. — Это же так круто — обмениваться знаниями, пробовать что-то новое! Мир огромен, Эд. А мы всё сидим по своим углам и рычим. Её глаза загорелись огнём, а Эдвард вздохнул — и вздох этот был полон нежности и нереализованных желаний. Она была невыносима. И прекрасна. И он хотел её так сильно, что это причиняло почти физическую боль. — Пожалуйста, перестань так смотреть… — произнесла она тише, отворачиваясь к окну, а щёки её снова вспыхнули. — А то я завалю экзамен, и мы с тобой не поступим в колледж в один год. Эдвард рассмеялся, сворачивая на парковку у супермаркета. — Хочешь печенья? — спросил он, посмеиваясь. — Я быстро. — Хочу. — Она повернулась к нему, надув пылающие щёки и хлопая ресницами с самым невинным видом. — И не только печенья. Эдвард прикрыл глаза и заставил уголки губ не дрожать. Получилось плохо. — Ты сам виноват, — добавила она, скрестив руки на груди. — Нечего быть таким милым и заботливым. Он выскочил из машины и вернулся через минуту с пачкой печенья с арахисовой пастой. Открыл пассажирскую дверь — протянуть угощение. И украсть быстрый, но очень тёплый поцелуй, прежде чем они поехали дальше. Эффи ответила на поцелуй с готовностью, и её губы пахли мандарином. — Карлайл планирует на днях связаться с Таней, — сообщил Эдвард, паркуясь на школьной стоянке. — Да ну?! — Эффи развернулась к нему всем корпусом и упёрлась ладонями в приборную панель. — Чтобы попросить помощи? — Да. — Он кивнул, поправляя воротник рубашки. — Они наши друзья, вряд ли откажут. Но Карлайл решил позвонить уже после встречи с волками. Чтобы понимать, что именно рассказывать Денали. Эффи кивнула — и тут же подалась вперёд, решительно отбивая его руки от воротника. Эдвард опешил: вряд ли он мог уложить его неправильно. Но всё стало ясно быстро — это оказалось ловушкой. Она ухватилась за ткань с обеих сторон, потянула его к себе и поцеловала. Медленно. Глубоко. Так, что сознание начало уплывать куда-то далеко за пределы школьной парковки с её экзаменами, за пределы планирования войны и армий новорождённых. Исчезло всё — осталась только она. Её губы, её вкус. Он зарычал — утробно, по-звериному — и перехватил инициативу: пальцы жадно сжали бедро, притягивая ближе. Эффи издала тихий высокий стон, больше похожий на писк, и Эдвард почувствовал, как последние остатки самоконтроля трещат по швам. — Всё, всё! Тише! — простонала она, отстраняясь и выставляя перед собой ладони. — Нужно идти. Экзамен. Английский. Помнишь? — Ты сама виновата, — прошептал он севшим голосом, всё ещё сжимая её бедро. — Нечего быть такой… Он осёкся, не в силах подобрать слов, чтобы вернуть сказанное ею у магазина. Голова просто опустела. — Что, не придумал? — захихикала она, поправляя растрепавшиеся волосы. — Не могу думать, — признался он честно, и прозвучало это почти жалобно. Она расхохоталась и снова потянулась к его воротнику. На этот раз поправила его по-настоящему: аккуратно, бережно. А потом чмокнула его в щёку и выбралась из машины, не дожидаясь, пока он откроет ей дверь. Эдвард остался сидеть ещё на несколько секунд, переводя дыхание и пытаясь вернуть себе способность соображать. Получалось скверно. Очень скверно. Первый выпускной экзамен прошёл ровно так, как Эдвард их помнил. Тишина в классе, нарушаемая только скрипом ручек и мерным тиканьем часов на стене. Мысли учеников вокруг варьировались от спокойного обдумывания до форменных панических атак — он слышал их все, привычно отсеивая, как белый шум. Сам он сдавал такие экзамены уже столько раз, что ему было почти жаль: никакого вызова, никакой новизны. Он знал все ответы заранее и отмечал их нарочито медленно — ровно с той скоростью, с какой это делал бы человеческий подросток-отличник. Вместо реального обдумывания он украдкой наблюдал за Эффи. Она сидела через ряд от него — мистер Мейсон так и не сжалился, по-прежнему запрещая им находиться ближе, чем на две парты. Эффи хмурилась, покусывая колпачок ручки, и её рассеянный взгляд то и дело упирался в лист с вопросами. Эдвард знал: она готова. Она с лёгкостью отвечала на вопросы, когда он из любопытства решил погонять её по стандартному списку. Но стресс последних месяцев явно отразился на её уверенности в себе. К тому же он узнал — совсем недавно — что, несмотря на возраст почти вдвое старше его, Эффи училась в школе всего третий раз. Так что нервозность ещё пощипывала её изнутри — как у самой обычной смертной девчонки. Тем более что раньше результат не имел значения. А теперь от него зависело их совместное будущее. Колледж. Поступление. Всё то, о чём она раньше даже не задумывалась. Мысль о совместном будущем ударила под дых — сладко, до головокружения. Эдвард на миг прикрыл глаза и позволил себе провалиться в эти образы: совместные лекции, прогулки по кампусу, дорога домой — в их собственное жильё, которое они снимут или купят рядом с колледжем. Отдельное от семьи. Их. Только их. Эффи быстро дала понять, что жить со всеми Калленами не намерена ни сейчас, ни в будущем. Она искренне полюбила их — даже Розали. Но жить вместе для свободолюбивой вис было… слишком. — Я готовлю еду почти каждый день, — напомнила она ему однажды, и Эдвард тут же представил лица своих наречённых родственников, когда вампирское обоняние каждый божий день улавливало бы запахи жареного мяса, печёного чеснока и травяных отваров. Карлайл бы вежливо промолчал. Эсми бы улыбнулась. Эммет бы страдал. Розали бы убила их обоих. — И будешь ли ты рад, если я буду ходить голой перед твоим отцом и братьями? — спросила она без капли иронии. — Раз уж это будет «мой» дом, то и ходить я буду как у себя дома. Этот вопрос чуть не нокаутировал его. В прямом смысле. Он завис, открыл рот, закрыл, представил — и нахмурился. Эффи расхохоталась, запрокинув голову, а ему ничего не оставалось, кроме как тихо застонать и уткнуться лбом в её плечо. Сам Эдвард понятия не имел, что ему делать. Он привык жить с семьёй и иного просто не мог себе представить. Не только из-за привычки — причин была масса. Маскировка. Безопасность. Негласное правило всегда быть рядом, чтобы в случае чего прикрыть друг друга. А ещё — он просто любил их. Всех. Даже когда они его бесили. Эффи только пожимала плечами и предлагала ему расслабиться. Ей не хотелось заставлять его выбирать, поэтому он мог бы просто жить и с ними, и с ней. А при переездах на новое место она могла находить что-то неподалёку — достаточно близко, чтобы он мог приходить в любое время, и достаточно далеко, чтобы она могла готовить ужины и ходить голой, не травмируя его родственников. После этого она ровным тоном напомнила ему, что он уже так живёт. На два дома. И Эдвард остолбенел. Она была права. У него были свои вешалки и полки в её гардеробе и комоде. Своя сторона кровати. Его ноутбук давно покоился рядом с её. Часть его книг и музыки заполняли шкафы ведьминой гостиной. Его расчёска и другие гигиенические принадлежности лежали в её ванной. На кухне у него была своя кружка — тёмно-синяя, с белыми, чуть мультяшными облачками. А в кладовой — личная пара перчаток для помощи в саду. Он чаще ночевал здесь, чем в доме семьи. Эдвард буквально наполовину переехал к ней — и сам этого не заметил. Это произошло не вдруг, не по решению, а само — естественно, как дыхание. Как будто иначе и быть не могло. И когда он осознал это — по-настоящему — то почувствовал, как болезненно защипало в глазах, а к горлу подступил ком. Это было странное, ни на что не похожее чувство: ошеломление пополам со счастьем. Потому что она приняла его — не на словах, а на деле. Впустила в свой дом, в свою жизнь, в свой мир. Он стал его частью, даже не заметив, как и когда. И это — это было самым прекрасным, самым невероятным из всего, что с ним когда-либо случалось. После экзамена Эффи выдохнула и прижалась лбом к его груди. Эдвард машинально обнял её, чувствуя, как напряжение последних часов медленно покидает её плечи. Сбоку, словно материализовавшись из воздуха, возник мистер Мейсон — выходящий из кабинета следом за ними с кипой бумаг в руках. — Вы двое! Слишком близко! — Это анатомическая особенность, — возразила Эффи, даже не глядя на преподавателя и не отрываясь лбом от серой ткани его футболки. Мистер Мейсон побагровел. — Хотите писать объяснительную на десять тысяч слов? Эффи чуть отстранилась и, запрокинув голову, посмотрела — не на учителя, а на Эдварда. Тот небрежно пожал плечами. — Звучит не так уж сложно, — произнёс он тихо, спокойно глядя в яркие зелёные глаза. Но тут он услышал мысли преподавателя. Уставшие. До безобразия тоскливые. Мистер Мейсон смотрел на них — и снова, в который раз за этот год, вспоминал свою покойную жену. Ту, с которой когда-то точно так же стоял в коридоре, не в силах оторваться. И внезапно Эдварду стало стыдно. Остро, до рези в груди. Он не был в ответе за чужие мысли, за чужие страдания и воспоминания. Но осознавать, что причиняешь боль кому-то одним лишь фактом своего существования, просто находясь рядом — было невыносимо. Всегда было. Он слишком хорошо знал это чувство. — Ладно, пойдём, — буркнул он, делая шаг в сторону и мягко увлекая Эффи за собой. Она не стала спорить — только бросила короткий взгляд через плечо и понимающе кивнула. Потому что знала его. Знала, что он услышал что-то, о чём не расскажет, но что заставило его отступить. И это доверие — без вопросов, без требований — было для него важнее всего. Когда школьный день наконец дотянулся до конца, на парковке Эффи уже стояла с Анджелой — та прижимала к груди учебник, которого у неё даже не было в расписании, и выглядела так, словно не спала всю ночь. Девушка напросилась в гости к ведьме, разбитая эмоциями в хлам, и Эдвард знал причину ещё до того, как она найдёт в себе силы поделиться с подругой вслух. Эмбри рассказал ей всё прошлым вечером. Об опасности. О том, что угроза, исходившая от одной-единственной мстительной вампирши, превратилась в масштабную беду для всего Форкса. Анджела была в ужасе — и, кажется, до сих пор не могла прийти в себя. Она буквально умоляла дать ей зачарованного на спокойствие чая — хоть глоток, хоть каплю — потому что боялась, что развалится и больше не сможет прийти в себя. Эффи, разумеется, согласилась. И настояла на том, что сама поведёт машину Анджелы до своего дома — чтобы подруга могла расслабиться, не отвлекаясь на руль. А Эдвард потом отвезёт Анджелу домой. На том и условились. Теперь он ехал позади старого автомобиля школьницы, держа небольшую дистанцию, и слышал всё. Тихие, прерывистые всхлипы. Сбивчивые слова, которые Анджела пыталась складывать в предложения, но они рассыпались, не успев оформиться. Её страх — липкий, почти детский в своей беспомощности — заполнял салон её машины, и Эдвард чувствовал его даже на расстоянии. Он не мог не слышать. Не мог не сопереживать. Потому что понимал: этот страх был не только за себя — за Эмбри, за Эффи, за весь этот проклятый город, который даже не подозревал о том, что над ним нависло. И от этого было горько. Потому что она, обычная смертная девушка, не заслужила всего этого. Не должна была проходить через такое. Но всё равно проходила — и держалась из последних сил.