Эклипсис

Весь школьный спортзал утопал в торжественном убранстве: тёмно-синие и золотые ленты, шары, плакаты с именами выпускников. Джессика сияла за трибуной, стоя на небольшой коробке, чтобы её было видно из-за слишком высокой для неё кафедры, и самозабвенно произносила речь, искрясь харизмой. Но Эффи не могла разобрать ни слова. Её мысли были далеко — не здесь, не в этом зале. А где-то среди нагретых скалистых пород и редких горных трав, у скрытого убежища, где она была счастлива и где совсем скоро прольётся кровь. Она сжимала прохладную ладонь Эдварда и чувствовала, как его пальцы отвечают ей — крепко, надёжно. Его янтарные глаза светились уверенностью — не наигранной, а спокойной и несокрушимой — и Эффи была ему бесконечно благодарна за это. Накануне вечером он признался, что сдержал обещание: считал за Эффи дни, даже часы, с того самого воскресного утра, когда Элис увидела долину. И с каждым днём, сказал он, тревога отступала, а на её место приходило что-то другое — потребность доказать. Себе, ей и всему миру. Он больше не сомневался. Ни секунды. И Эффи знала: если он говорит это — значит, так и есть. Директор школы, мистер Гарольд Грин, суровый мужчина с маленькими глазками и зычным голосом, вызывал студентов одного за другим. Когда очередь дошла до «мисс Эфир Грин», он не удержался от короткой шутки про одинаковые фамилии — в первые месяцы многие и правда принимали её за родственницу директора, пока не выяснилось, что это банальное совпадение. Она шла к сцене, и половина зала рукоплескала — громко, радостно. Эдвард аплодировал сдержанно, но его глаза следили за ней с такой неприкрытой нежностью, что Эффи не сумела сдержать широкой, счастливой улыбки. Она приняла диплом из рук директора — человека, которого видела второй раз в жизни и вряд ли увидит ещё хоть раз — и её взгляд тут же упал на документ. Это был её второй диплом об окончании школы. В прошлый раз она не сумела доучиться до конца — пришлось переехать. А самый первый случайно сожгла. Так что технически именно этот бюрократический свиток был единственным физическим доказательством того, что она — зелёная вис — прошла важный этап жизни. Как самая обычная смертная. Она прижала его к груди и пообещала себе сохранить так долго, как сможет. Эдвард и Элис тоже получили свои дипломы под громовые овации — зал буквально взорвался. Когда Эдвард вышел на сцену, Эффи вскочила с раскладного стула и отправила в его сторону воздушный поцелуй, ничуть не смущаясь смешков и удивлённых переглядок вокруг. Эдвард лишь сдержанно улыбнулся в ответ, но она отчётливо видела, как медленно проступает лёгкий румянец на его бледных скулах. Он смущался. Её жених, столетний хищник — краснел перед целым залом. Выход Анджелы сопровождался оглушительными криками двух внешне одинаковых мальчишек — младшие братья-близнецы вопили слова поддержки и обожания вслед сестре, заставляя ту сжиматься от смущения. Рядом с ними стоял Эмбри. Он поднялся и захлопал — и несколько человек вокруг изумлённо охнули, оценив его габариты. Мать Анджелы, кажется, больше радовалась реакции окружающих на рослого парня дочери, чем тому факту, что её старшенькая получает заслуженный аттестат с отличием. Потом настало время снимков на память. Эффи перефотографировалась с половиной класса — парные кадры, групповые — а Эдвард вежливо, но твёрдо отнекивался, ссылаясь на нелюбовь к позированию. — Не переживай, Эд, — шепнула она, увлекая его к большой группе выпускников, — есть специальные чары. Это безопасно. Эффи фотографировалась с тех самых пор, как покинула Кадьяк — как раз тогда начали появляться первые «портативные» аппараты. Разумеется, портативность эта была весьма условной, не то, что сейчас. Но вис быстро смекнули, что подобные технологии могут угрожать их вечной приватности, и вскоре родились защитные чары — уничтожающие любые незащищённые изображения заклинателя. Или того, на кого эти чары были направлены. Так что можно было смело фотографироваться с кем угодно, а потом просто стереть себя из любого снимка. А Милева уже усердно трудилась над обучением других вис, чтобы те могли подчищать цифровую информацию без необходимости каждый раз дёргать её лично. Эффи, к слову, до сих пор ни разу не пользовалась этими чарами — банально потому что до этого она росла и менялась, пусть и медленнее людей. На старых снимках она выглядела ребёнком — которым больше не являлась. Но теперь, когда её внешность начнёт застывать, эти чары станут ей необходимы. Ровно как и тем, кто теперь считал её частью своей семьи. Они с Эдвардом сделали несколько совместных снимков с её компанией — с Анджелой, Джессикой, Эриком, Майком и Тайлером. Эрик даже не пытался скрыть ошеломления: Эдвард Каллен, школьная легенда, добровольно встал рядом с ними в кадр и позволил себя сфотографировать. Сам Эдвард, впрочем, выглядел не менее удивлённым собственным решением — он просто слепо доверился Эффи, даже не понимая до конца, как работают эти чары. Эффи заметила, как растерянно переглядываются Карлайл и Элис, явно не ожидавшие, что их вечно скрытный родственник вдруг решит оставить свой след в чужих фотокамерах. Она решила быстро их успокоить и подробно — насколько это вообще возможно в двух словах — пояснила принцип действия заклинаний. — Они сработают на вампиров? — уточнил Карлайл с лёгким сомнением. — На людей работают, значит, и на вас тоже должны, — кивнула она без тени колебания. — Вис скрывали людей? — Элис захлопала глазами, и в её голосе прозвучал неподдельный восторг. Эффи чуть замялась. Она не любила распространяться об этом всем подряд без разрешения Радована, поэтому ограничилась общими словами. — Рад часто использовал чары, когда помогал разным людям скрываться от преследований… — осторожно сказала она. Эдвард молча кивнул отцу и сестре — коротко, но достаточно выразительно, чтобы оба поняли: дальнейшие расспросы не нужны. Он знал. Однажды Эффи рассказала ему — в один тихий, дождливый вечер после большой ссоры в саду и отъезда Радована. Радован считал свободу высшим благом — настолько, что физически не мог оставаться в стороне, видя чужие страдания. Феномен рабства существовал с самого зарождения человечества: он менял формы, обёртки, причины, но суть его оставалась неизменной. Радован родился на землях Урала примерно в тринадцатом веке, и к моменту его совершеннолетия земли, где он рос, населяли враждующие народы, бравшие друг друга в плен. Для юного тёмного вис, слышавшего в степях — на выжженных полях, у братских могил и высоких курганов — эхо мольбы уже погибших пленников, это было невыносимо. С годами он осознал страшную истину: ему никогда не спасти всех. Люди не знали пощады. Они обожали лишать друг друга не только жизни, но и свободы. И зачастую смерть казалась ему милосерднее. Тогда он начал оттачивать не свою родную стихию, а совершенно другую — защитную. Удивительно, но именно его внутренняя тьма, пугающая окружающих, придавала его защитным чарам такую несокрушимую силу. Со временем это создало Радовану репутацию самого уважаемого мастера защиты во всём Ковене. Когда Эффи только родилась, Радован уже обосновался в Новом Орлеане. Но оседлость эта была весьма условной: тёмный вис колесил по землям материка, стараясь помогать тем, кого смертные считали «не людьми» — цветным рабам. Он скрывал их от жестоких хозяев, выжигал защитные символы под кожей — отдавая каждый раз часть собственной силы — помогал находить выживших родных. А в двадцатом веке делал то же самое в Европе. Преимущественно спасал детей — потому что приходилось выбирать. И он делал этот страшный, невозможный выбор — снова и снова. — Помнишь Павла? — спросила она. Они сидели у камина, и мир за окном казался далёким и неважным. — Пилот самолёта, — кивнул Эдвард. — Его отец был одним из тех, кого Рад спас. Мальчик вырос и стал пилотом. А потом встретил своего спасителя — совершенно случайно, годы спустя. Но узнал сразу. Ни на секунду не усомнился, что этот неприметный мужчина с чёрными знаками на теле и пустым, ничего не выражающим лицом — тот самый, кто когда-то кормил его свежим хлебом после долгих недель голода в оккупированных землях. Он отказался отпускать своего спасителя просто так и поклялся отплатить за жизнь, которую ему даровали. И платил — верностью и делом, до самой старости. Эффи помнила, какими глазами смотрел на неё Эдвард, когда она рассказывала эту историю. Восхищение. Тихое, глубокое. Радован был одним из немногих вис, кому по-настоящему было дело до смертных. И он посвятил большую часть своей бесконечной жизни тому, чтобы сделать жизнь хотя бы некоторых из них — чуть-чуть лучше. — Иронично, — сказал тогда Эдвард задумчиво, — учитывая, что он тёмный ведьмак. Ведь его стихия — смерть и проклятия. — Наоборот, — покачала головой Эффи и понимающе улыбнулась. — Кому, как не тому, кто с рождения чувствует смерть и обречённость как собственное дыхание, лучше всех понимать ценность жизни? Ценность свободы и счастья? Эдвард долго молчал, обдумывая её слова. А потом кивнул — медленно, без единого звука. И в этом молчаливом кивке было больше уважения, чем в любых речах. Эффи прощалась с одноклассниками — быстро, но тепло: обещала скоро встретиться на вечеринке в особняке Калленов, обменивалась короткими объятиями и улыбками. А потом двинулась было к парковке вместе с умбрами, но вдруг резко остановилась, дёрнув Эдварда за руку. — Мы вас сейчас догоним! — весело крикнула она Карлайлу и Элис, шедшим впереди. И, не дожидаясь ответа, развернулась и потащила Эдварда за собой — за угол кирпичного здания, в тень старых клёнов, куда не доставали любопытные взгляды. Кто-то из выпускников, заметив этот манёвр, многозначительно хихикнул. Вся школа давно знала, чем Каллен и Грин занимаются, скрываясь от посторонних глаз за стенами спортивного зала. Оказавшись в тени, Эффи первым делом стянула с него золотистую шапочку выпускника, запустила пальцы в бронзовые пряди и притянула его к себе. Эдвард усмехнулся ей в губы, и поцеловал — нежно, коротко, а потом ещё раз. Они стояли у той самой кирпичной стены, где когда-то — целую вечность назад — едва могли удержать себя в руках, где их тела тянулись друг к другу с неистовой, почти пугающей силой. А теперь они целовались медленно, смакуя каждый короткий поцелуй, никуда не торопясь. — Мы ведь однажды вернёмся сюда, да? — спросила она, повиснув на его шее и заглядывая в янтарные глаза. — Конечно, — кивнул он, пока его ладони неторопливо поглаживали её узкую талию. — Хотя не факт, что всё будет выглядеть так же. В прошлый раз корпуса искусств не было — его построили всего пять лет назад. Эффи поджала губы и задумалась, разглядывая красный кирпич, который, возможно, видела в последний раз. Она прижалась щекой к прохладной груди Эдварда и позволила себе просто расслабиться, чуть покачиваясь в его руках. Они простояли так ещё минуту — молча, качаясь, точно в медленном танце — пока Эдвард не сообщил, что Элис уже ворчит, сидя в машине, и ждать дольше не намерена. Эффи вздохнула, бросила последний, долгий взгляд на старую кирпичную кладку — и, нехотя, двинулась к парковке вслед за Эдвардом. Школа закончилась. К особняку они ехали все вместе в машине Карлайла — чёрном Mercedes-Benz S-класса. Глава клана, как Эффи и ожидала, лихачил ничуть не меньше своих приёмных отпрысков, и она лишь крепче сжимала диплом, когда автомобиль входил в очередной крутой поворот. Она откинулась на плечо Эдварда, надев на него обратно золотистую шапочку, и уже представляла, как засияет Эсми, когда они переступят порог гостиной. — Я выбрала для тебя чудесные балетки под платье, — прощебетала Элис, оборачиваясь с переднего сиденья. — Не слишком привыкай к этому, — предупредила Эффи игриво, хотя в глубине души вовсе не шутила. — Я согласилась на твоё платье исключительно в качестве исключения. — Сомневаешься в моём вкусе? — притворно возмутилась крохотная умбра. Эффи расхохоталась. — Я не сомневаюсь в твоём вкусе по отношению к себе, — призналась она, продолжая хихикать. — Просто нам с тобой нравятся разные вещи. Элис насупилась, но почти сразу расслабилась и тихо согласилась — с лёгким вздохом, означавшим, что она принимает это поражение, но война ещё не окончена. У Эффи были подозрения, что в детстве Элис мечтала о куклах — тех, которых можно было бы наряжать днями напролёт, бесконечно примеряя наряды и причёски — но по какой-то причине не получила желаемого. Потому что эта умбра обожала одевать всех вокруг. Всех, кроме Розали: та слишком ревностно относилась к собственному гардеробу и не подпускала сестру к своим вещам. У Элис было какое-то особое чутьё — она могла подобрать идеальный образ, основываясь на цветовой гамме, чертах лица и фигуре. Но с Эффи у неё шла ожесточённая борьба: слишком настойчиво ей хотелось втиснуть ведьму во что-то элегантное — в духе Розали — или строгое — как у Джаспера. Эффи же была категорически не согласна с подобными стилистическими решениями. Они ехали сквозь зелёные коридоры форксских лесов, споря о достоинствах и недостатках тканей и фасонов, и всё это время Эффи ни на секунду не выпускала из одной руки прохладную ладонь Эдварда, а из другой — драгоценный диплом, который поклялась сохранить навсегда.