Вне камер

Ночью Парадеев проснулся от того, что не мог дышать. Это было не то сонное, вязкое ощущение заложенности, с которым ещё можно как-то бороться, переворачиваясь с боку на бок в надежде, что одна ноздря всё-таки пропустит воздух. Нет — обе ноздри были забиты наглухо, будто кто-то залил носовые пазухи цементом, и теперь воздух не проходил совсем. Саня открыл рот, жадно хватая им воздух, но в горле тут же запершило, и он закашлялся — надрывно, хрипло, до рези в грудной клетке. Спать в таком положении было невозможно. Лежать — тоже. Он сел на кровати, сгорбившись и уперев локти в колени, попытался дышать размеренно, но каждый вдох через рот отдавался сухостью и новым приступом кашля. Голова от нехватки кислорода кружилась, перед глазами плыли мутные пятна, а в висках нарастала тупая, пульсирующая боль. Нужен был назальный спрей. Саша потянулся к прикроватной тумбочке, где как раз обычно лежал спрей в нос и блистеры от обезболивающих, но пальцы нащупали только пустую баночку нужных капель. Он закашлялся снова, согнувшись пополам, а когда выпрямился — вспомнил про подаренный Лёшей пакет лекарств.  Парадеев помнил тот момент, когда забрал его в квартиру. Он услышал звонок в дверь — длинный, настойчивый, и почти одновременно с ним телефон на кровати завибрировал, оповещая о новом сообщении. Саша поморщился и протянул руку к тумбочке. Движение вышло слабым, неуверенным — пальцы дрожали, когда он брал телефон. Экран загорелся, и он увидел сообщение. От Лёши. Сердце пропустило удар и забилось быстрее. Он смотрел на уведомление несколько секунд, не решаясь его открыть. Только прочитал текст несколько раз подряд, бегая прикрытыми глазами по чересчур яркому экрану. В конце концов интерес поборол его и липкая спина с трудом отлипла от мягкого матраса. Саня поднялся, доковылял до двери, посмотрел в глазок. За дверью никого не было. Только открыв дверь он увидел — на коврике стоял пакет с логотипом круглосуточной аптеки на боку. Тяжёлый, набитый доверху.  Он думал оставить пакет там. Просто закрыть дверь и уйти обратно в постель — гордый, принципиальный, не желающий принимать подачки от человека, который растоптал его чувства. Но тело, ослабленное болезнью, оказалось слабее принципов. Он открыл дверь. Уже на кухне, дрожащими от слабости руками, он полазил по содержимому, доставая оттуда коробочки жаропонижающих и противовирусных, сироп от кашля, запечатанный градусник, а на дне увидел несколько упаковок аскорбинок и пару батончиков гематогена. Блондин усмехнулся через нос, подозревая, что Лёша смёл туда всё, что увидел на прилавке. Саша выложил на кухонный стол апельсины, мёд с имбирём и лимоном, отложив чаепитие на потом, убрал в холодильник любимый карамельный сироп для кофе и коробочку вкусного чизкейка. Он выпил первую попавшуюся таблетку, на коробке которой было написано «От температуры», отложив разборку лекарств по аптечкам на потом, и ушёл в спальню.  Только сейчас, вновь представший над этим разложенным богатством  Парадеев по-настоящему осознал поступок Лёши. Кореш, который, казалось, думал только о просмотрах и хайпе, который поставил всё это выше чувств лучшего друга, который только вчера оттолкнул и обвинил блондина во всех грехах — посреди ночи приехал к нему с набитым доверху пакетом лекарств, позвонил в дверь и убежал, как мальчишка, который боится, что его застукают за чем-то постыдным. И всё это даже без камер? Удивительно.  Тогда Саша просто сглотнул комок в горле, отнёс самое нужное к кровати и провалился в забытьё, так и не ответив на сообщение. А теперь, посреди ночи, задыхаясь и кашляя, он отчаянно рылся в пакете снова, в надежде, что в прошлый раз чего-то мог не заметить, но с каждой секундой понимал, что того единственного, что ему сейчас нужно, здесь нет. Спрея не было. Обвинять в этом Деревяшкина казалось абсурдным — тот ведь не мог предугадать новые симптомы Парадеева. Блондин, скорее, злился на самого себя и на полное отсутствие элементарного дыхания, хоть и температура в этот раз сжалилась, давая больному передышку. Принесенные Лёхой жаропонижающие действительно помогли.  Саша вернулся в спальню, откинулся обратно на подушку и уставился в потолок. Нос не дышал совершенно. Горло саднило так, будто он проглотил наждачную бумагу. В голове пульсировала кровь, а перед глазами всё ещё плавали тёмные круги от нехватки кислорода. Он взял телефон. Экран высветил время — два часа ночи. Саня открыл приложение доставки, нашёл ближайшую круглосуточную аптеку, заказал самый простой назальный спрей. Доставка вышла дороже самого лекарства в два раза, но спорить с капитализмом посреди ночи не было ни сил, ни желания. Курьер должен был приехать через двадцать минут. Эти двадцать минут белобрысый провёл сидя на кровати и пытаясь дышать через рот, отвлекаясь на тихо бубнящий телевизор напротив. Получалось плохо. Каждый вдох сопровождался сухим, раздирающим кашлем, который отдавался болью где-то в висках. Только сироп, купленный Деревяшкиным, хоть немного улучшал ситуацию. Он успел возненавидеть всё на свете: болезнь, дождь за окном, свою беспомощность, дурацкий домофон, который не работал уже третью неделю... Домофон. Саша замер, не донеся стакан с водой до рта. Его домофон не работал. Он вспомнил это с кристальной ясностью — как пару недель назад пытался заказать пиццу, и курьер не мог попасть в подъезд, потому что трубка домофона молчала в его квартире. Тогда кудрявый подумал, что надо бы вызвать мастера, но, как и всегда в таких случаях, забыл об этом на следующий же день. А теперь курьер, скорее всего, стоит у подъезда и не может дозвониться — ни в домофон, ни в квартиру, потому что телефон Саня, как назло, поставил на беззвучный режим ещё несколько часов назад, после невидимого прихода Лёши, чтобы больше никто не смог его побеспокоить.  Он схватил телефон и посмотрел на экран. Два пропущенных звонка от курьера. И сообщение:  «Я у подъезда, у вас домофон не работает? Спуститесь, пожалуйста». Отправлено минуту назад. — Да твою ж мать, — прохрипел Саша и закашлялся снова. Пришлось вставать. Он натянул толстовку прямо поверх мокрой от пота футболки — плевать уже было на всё. Ноги дрожали от слабости, но выбор был невелик: либо спуститься самому, либо провести остаток ночи без спрея, задыхаясь и кашляя. Он взял ключи со столика в прихожей, сунул телефон в карман, запер за собой дверь и вызвал лифт. Внизу, у подъездной двери, его встретил промозглый ночной воздух. Курьер — молодой парень в тёмной куртке с логотипом службы доставки — протянул ему бумажный пакет и замялся. — Извините, что пришлось спускаться. Я пытался... — Ничего, — оборвал его блондин, забирая пакет. — Это я сглупил. Спасибо.  Курьер кивнул, пробормотал «выздоравливайте» и растворился в темноте двора. Парадеев постоял ещё пару секунд у двери, вдыхая холодный, влажный воздух — странно, но на улице дышалось легче, чем в квартире. А потом вернулся в подъезд и снова вызвал лифт. Сразу же, как только он зашел внутрь, бумажный пакет зашуршал в четырех стенах, а аптечная упаковка с треском порвалась. Саша сорвал колпачок, вскинул голову и жидкость, наконец, обожгла слизистую холодом, потекла по носоглотке, заставляя поморщиться от горьковатого привкуса. Он почувствовал, как лекарство начинает действовать, отёк понемногу спадает, а воздух наконец-то проходит внутрь. Саша глубоко, жадно вдохнул через нос и вышел из лифта на родном этаже. Саша вышел на площадку, доставая ключи из кармана и замер, услышав посторонний звук. Шуршание. Тихое, едва различимое. Где-то совсем рядом — кажется, с лестничного пролёта между этажами. Будто кто-то поёжился, перекладываясь с места на место и ткань куртки потёрлась о бетонную стену. Саша медленно опустил руку с ключами. Сердце, до этого бившееся вяло и глухо, вдруг пропустило удар. Мысль первая, рациональная: бомж. В их подъезде иногда ночевали бездомные — пробирались через незакрытую дверь, грелись у батарей. Мысль вторая, менее рациональная: кот. Парадеев часто замечал соседского кота, пока дожидался лифта — иногда тот выбегал в подъезд и шуршал по углам. Мысль третья, совсем иррациональная, но он почему-то не мог её отогнать. Она пульсировала где-то на краю сознания, и от неё становилось одновременно и жарко, и холодно. Он сделал шаг вниз по лестнице. Потом ещё один. — Эй? — голос прозвучал хрипло и слабо, почти шёпотом. — Кто тут? Шуршание прекратилось. Тишина стала такой густой, что Саша слышал собственный пульс где-то в висках. Он медленно, стараясь не шуметь, спустился на несколько ступенек вниз, открывая себе обзор, и замер. На лестничной площадке, прямо на холодном бетонном полу, прислонившись спиной к стене и обхватив колени руками, сидел Лёша. Телефон в его руке ещё светился потухающим экраном, освещая снизу бледное, осунувшееся лицо. Глаза были закрыты. Дышал он неровно, поверхностно, а зрачки под веками резво дергались, будто тот задремал только что. Волосы растрёпаны, куртка застёгнута криво, одна нога разогнута — видимо, затекла, и он даже не заметил во сне. Саня стоял на ступеньках и смотрел на него. Дыхание перехватило — и вовсе не от заложенного носа. Он даже забыл, что не мог дышать минуту назад. Сейчас он просто смотрел на Лёшу, замёрзшего, съежившегося, уставшего до такой степени, что он уснул на бетонном полу в подъезде, будто точно брошенный щенок, только без коробки. Парадеев на секунду почувствовал, как внутри что-то рвётся от чувства вины, хоть он и не был причастен. Кудрявый смотрел на его лицо — бледное, с тёмными тенями под закрытыми глазами, с обветренными губами и сбившимися на лоб влажными прядями и чувствовал, как сердце сжимается до размера горошины. Все-таки, Саша действительно любил. Вот в чём была самая страшная, самая невыносимая правда. Несмотря на всё: на грубые слова, на дурацкие опубликованные фотографии, на это мерзкое, эгоистическое отношение, тянувшееся годами.  Белобрысый устало выдохнул и медленно, стараясь не шуметь, спустился на оставшиеся ступеньки и присел на корточки рядом с Лёшей. Тот не проснулся. Дышал всё так же неровно, поверхностно, и ресницы чуть подрагивали во сне — ему явно снилось что-то беспокойное. Старший протянул руку и осторожно, почти невесомо коснулся его плеча. — Лёш, — позвал он тихо. Голос прозвучал хрипло, сорванно, и шатен даже не шелохнулся. Тогда Саша поднял руку чуть выше, останавливая её возле лба шатена, и легонько убрал назад мешающиеся пряди с его лица. — Лёша. Просыпайся. Деревяшкин вздрогнул. Не резко, — скорее испуганно, как вздрагивают люди, когда их медленно вытягивают из глубокого, тяжёлого сна. Веки дрогнули, приоткрылись, и мутный, расфокусированный взгляд упёрся куда-то в стену напротив, прежде чем сфокусироваться на лице светловолосого.   — Сань..? — голос у Лёхи был сиплый, сорванный, будто он не говорил несколько часов. Он моргнул раз, другой, третий — ресницы слипались, в глазах стояла мутная поволока, и в этой поволоке лицо Саши дрожало и расплывалось, как отражение в потревоженной воде. Лёша никак не мог понять, снится ему это или происходит на самом деле. — Ты чего тут… Он не договорил. Просто смотрел на Сашу снизу вверх — и этот взгляд, направленный сквозь тусклый свет лестничной лампы, вбирал в себя всё: воспалённые, покрасневшие от температуры и недосыпа глаза, бледное до синевы лицо, влажные от испарины виски, на которые прилипли светлые пряди. Дрожащие пальцы, сжимавшие в руках маленький крафтовый пакетик из аптеки. И что-то в Лёшином взгляде медленно, почти осязаемо менялось. Сначала — растерянность, та самая, с какой просыпаются в незнакомом месте. Потом — узнавание, моментальное и острое, как укол. А потом что-то ещё, чему Лёша, кажется, сам не мог подобрать названия. — Ты спишь на полу, — констатирует блондин тихо, почти шепотом. — В моем подъезде. Ночью.  — Я... — Лёша облизал пересохшие губы, попытался сесть ровнее, но затекшая спина отозвалась тупой болью. Он поморщился. — Прости… Светловолосый свёл брови в переносице — не гневно, а скорее недоумённо, будто пытался расшифровать незнакомый язык. Он смотрел на Лёшу так, словно видел перед собой уравнение, которое невозможно решить с наскока. — Ты извиняешься за то, что уснул под моей дверью?  — Да… — Лёха осёкся, заметив выражение Сашиного лица, и тут же почувствовал, как краска приливает к ушам — горячая, почти обжигающая. Он зачесал затылок, стыдливо хмыкнул и отвёл взгляд, уставившись куда-то в стену. — Наверное?  — Ты идиот, — сказал он тихо, но в голосе не было злости. Только усталость и непонятное умиротворение.  — Я сейчас уеду, — младший поднялся, оперевшись локтем о стену, и тут же запнулся об собственное колено, пошатываясь на ровном месте. Движение вышло неловким, угловатым — тело ещё не слушалось как следует, конечности казались чужими. — Надо… такси. Вызову.  Он уже начал тыкать дрожащим пальцем в экран, не попадая по иконкам, но тело предало его и здесь. Лёша качнулся вперёд — опасно, неудержимо, и блондин, до этого наблюдавший за его кривыми манёврами со стороны, в одно мгновение подскочил с корточек и выбросил руки вперёд, ловя его за плечи. Он смял чужой бомбер, с силой натягивая на себя и стараясь удержать его в стойке. И в этот самый момент — в суматохе резкого движения, в тесноте внезапной близости — в нос Саше ударил запах брожения и спирта. Резкий, густой, перебивающий даже холодный воздух подъезда. — Ты что, пил? — Саня подергал носом, удостоверившись в запахе перегара от друга. — С каких пор ты пьешь? Лёша замер в его руках — всё ещё пошатываясь, но уже не пытаясь вырваться. Вид у него был виноватый, почти детский. Он отвёл взгляд, уставившись куда-то в стену за Сашиным плечом, и судорожно сглотнул. — Немного, — выдавил он наконец. — У Ильи. Все пили, и я тоже... Просто думал, что так будет легче. — Легче что?  — Не думать о тебе, — выпалил Кореш и тут же осёкся, будто сам не ожидал от себя такой откровенности. Кончики ушей у него покраснели — то ли от холода, то ли от стыда, то ли от того и другого вместе. — Ну, не так. Я хотел сказать не думать о том, что я натворил. О том, что я тебе наговорил. Просто… блять, Сань, я не соображаю, что говорю. Давай вот так?  В ту же секунду с глухим стуком по подъезду колени Лёши больно стукнулись об твердый бетон. Они подогнулись сами собой — не театрально, не пафосно, а как-то очень просто, очень естественно, будто они и должны были оказаться на этом холодном бетонном полу с самого начала. Он опустился перед Сашей, запрокинув голову вверх, и в этом движении не было ни грамма привычной клоунады. Только отчаяние. Только стыд. Только мольба.  Шатен скользнул ладонями вдоль рук Парадеева пока опускался, останавливаясь и цепляясь за его толстовку.  — Лёх, ты чего… — начал Саша и осёкся.  Потому что младший смотрел на него снизу вверх — пьяный, растрёпанный, с красными от недосыпа глазами, — и взгляд этот был таким обнажённым, таким беззащитным, что у Парадеева перехватило дыхание. Он видел Лёшу разным: смеющимся, злым, испуганным, раздражённым, — но таким не видел никогда. Тот будто снял с себя все щиты разом и остался стоять перед ним — голый, дрожащий, настоящий. — Прости меня, Сань, — голос сорвался, надрываясь на его имени. Он вдруг цикнул, хмурясь на самого себя. — Блять, все эти слова «прости», «я был не прав» и так далее, они же ничего не значат, если я просто их скажу… А я хочу, чтобы они что-то значили.  Он замолчал, судорожно втягивая воздух. Пальцы его вцепились в край чужой толстовки, сминая ткань до побеления костяшек. — И мне не трудно встать на колени ради этого.   Парадеев стоял над ним, ошеломлённый, раздавленный, и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Он ожидал чего угодно: криков, оправданий, новой порции ядовитых шуток, которыми тот привык прикрываться. Но не этого. Не преклоненного, дрожащего, почти слезно умоляющего Лёши возле своих ног, который смотрел на него так, будто Саша был единственным человеком на свете, способным даровать ему прощение. — Вставай, — сказал он тихо, и голос предательски дрогнул. Он дёрнул его за руку, но та осталась вцепившейся в ткань. — Вставай, Лёш. — Не встану. — Вставай, я сказал. — Нет, — Лёша мотнул головой и вдруг схватил его за руку — горячими, сухими пальцами, которые всё ещё дрожали от холода и алкоголя. — Я все эти дни с ума сходил, мне так стыдно, блять, Саня. Я удалил фотки. Скажи, что ещё сделать, Сань, я сделаю.  Младший уткнулся лбом в тело Парадеева, нервно подрагивая головой. Саша смотрел на него — на этого глупого, эгоистичного, импульсивного, но до боли родного человека, который сейчас буквально валялся у него в ногах, и чувствовал, как внутри по костям скребут тупыми лезвиями. Казалось, что барьер, который он выстраивал годами, за которым прятал все свои чувства, все свои надежды, всю свою дурацкую, безнадёжную любовь, наконец треснул и начал осыпаться. Он наклонился, подхватил Лёшу под локти и попытался поднять. Тот сопротивлялся — не из гордости, а скорее из какого-то пьяного, отчаянного упрямства, будто считал, что должен выстрадать это положение, вытерпеть его до конца, чтобы заслужить право быть прощённым. — Вставай, — повторил Саша уже настойчивее, и на этот раз голос его прозвучал почти строго. — Я не буду с тобой разговаривать, пока ты стоишь на коленях в грязном подъезде. Это неправильно. — А как правильно? — Лёша поднял на него мутные, покрасневшие глаза. — Я не знаю, как правильно. Я всегда всё делал неправильно.  — Правильно — это когда ты встаёшь, заходишь в мою квартиру, ешь суп и ложишься спать на диване, — блондин сжал его плечи сильнее и на этот раз всё-таки заставил подняться. Лёха пошатнулся, но устоял — только схватился за Сашино плечо, чтобы не упасть. — А завтра, когда протрезвеешь и выспишься, мы поговорим. Как нормальные люди. Договорились? Лёша несколько секунд просто смотрел на него, пытаясь сфокусировать взгляд. Потом медленно, неуверенно кивнул. — Договорились, — выдохнул он едва слышно. — Вот и славно. Белобрысый развернулся и, всё ещё поддерживая шатена под локоть, повёл его вверх по лестнице. Лёша шёл послушно, как ребёнок, и молчал — то ли потому что выговорился до дна, то ли потому что боялся ляпнуть что-то лишнее.  Пальцы Парадеева всё ещё дрожали — то ли от температуры, то ли от пережитого напряжения, но он справился с замком на удивление быстро, будто сам торопился поскорее убраться с этой холодной, прокуренной лестничной клетки в тепло собственной квартиры. Дверь открылась с тихим, привычным скрипом. Саша шагнул внутрь первым, придержал дверь плечом и обернулся. Лёша стоял на пороге в нерешительности, как гость, который не уверен, что ему здесь рады, одна нога уже переступила порог, вторая всё ещё оставалась на бетонном полу подъезда. Вид у него был потерянный: растрёпанные волосы, осунувшееся лицо, красные глаза, в которых скопилась слезная жидкость от резкого пробуждения. Бомбер съехал с одного плеча, и он даже не попытался его поправить. — Заходи, — сказал блондин тихо и, заметив его колебания, добавил чуть мягче: — Чего ты застыл? Лёша моргнул, будто очнулся, и наконец шагнул внутрь. В нос ему тут же ударил знакомый запах — смесь кофе, лекарств и чего-то неуловимо Сашиного, что он мог бы узнать из тысячи других. В квартире было тихо и темно, только на кухне горел приглушённый свет. Где-то в комнате негромко бубнил телевизор, оставленный на каком-то федеральном канале, и этот звук — такой будничный, такой мирный странно контрастировал со всем, что произошло между ними за последние полчаса. — Разувайся, — бросил Саша через плечо, уже направляясь в сторону кухни, будто без его указаний Деревяшкин не посмеет сделать ни шага. — Ты хоть что-то ел, прежде чем горланить алкоголь?  Лёша наклонился, стащил кроссовки и аккуратно, почти благоговейно поставил их в угол — так, как никогда не делал у себя дома. Потом стянул бомбер и повесил на крючок, стараясь производить как можно меньше шума. Всё это он делал медленно, слегка заторможенно, будто каждое движение требовало от него отдельного волевого усилия. Алкоголь всё ещё давал о себе знать лёгким головокружением и противной слабостью в коленях, но главное было не в этом. Главное было в том, что Парадеев даже сейчас, после всего, что произошло между ними и благополучно позабыв о своей болезни, продолжает с ним возиться.  Из кухни донёсся звон посуды и негромкое шкворчание — видимо, старший включил плиту. Лёха на негнущихся ногах прошёл по коридору и остановился в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку. Саня стоял к нему спиной — помешивал что-то в маленькой кастрюльке, которая уже начинала источать тёплый, домашний запах куриного бульона. Он всё ещё был в той самой мятой толстовке, натянутой наспех, а светлые волосы, влажные у корней, торчали в разные стороны.  — Садись за стол, — сказал Саша, не оборачиваясь. Он будто затылком почувствовал его присутствие. — Я быстро разогрею. — Сань, не надо. Я правда не голодный, — соврал Лёша. В животе у него было пусто и холодно — он не ел, кажется, целую вечность, но мысль о том, что Парадеев, больной и измотанный, будет его кормить, отдавалась где-то под рёбрами острым чувством вины. — А я не спрашиваю, голодный ты или нет, — отрезал блондин и наконец обернулся. Взгляд у него был усталый, но решительный. — Ты, сто процентов, пил на пустой желудок, а потом спал на бетонном полу. Если ты сейчас не вольешь в себя хотя бы горячий бульон, завтра будешь выглядеть хуже меня. А это, поверь, непростая задача. Лёша хотел возразить, но осёкся, заметив в уголках Сашиных губ что-то похожее на слабый, едва заметный намёк на улыбку. Это была не та широкая, открытая улыбка, с которой Саша обычно сиял на стримах. Скорее, что-то совсем иное — усталое, но тёплое.  — Ты должен лежать в кровати, а не греть для пьяного друга суп в третьем часу ночи, — Лёша всё-таки опустился на стул, сложил руки на столе и затих, наблюдая за тем, как кудрявый колдует над плитой. — Мне некомфортно так.  — Совесть проснулась? — саркастично спросил белобрысый, наливая кипящий бульон в глубокую тарелку, но обернувшись тут же пожалел о своем порыве поехидничать, как только увидел жалостливый взгляд шатена и его слабо поджатые губы. — Прости. Тарелка мягко опустилась на стол перед Деревяшкиным, а следом и сам кудрявый плюхнулся напротив.  — Да нет, ты прав, — Лёха протянулся за положенной для него на стол ложкой и уткнулся лицом вниз, начиная нервно перебирать суп ложкой. — Я вёл себя как моральный урод по отношению к тебе. И ты имеешь полное право сейчас меня гундосить. Я буду хавать молча, потому что заслужил. Давай, можешь высказаться.  Парадеевич шумно выдохнул, тяжело опуская голову к столу.  — Лёх, вот как ты сказал — так и делай. Хавай молча, — он устало хмыкнул, не поднимая глаз.  Шатен осёкся на полуслове, так и не донеся ложку до рта. Несколько секунд он просто смотрел на друга — на его устало опущенные плечи, на бледное лицо с тёмными кругами под глазами, на пальцы, которые всё ещё подрагивали, сжимая край стола. Потом коротко кивнул, кажется, самому себе, и молча принялся за еду. Если Саня просит отвести эту тему, если явно дает понять, что затрагивать её сейчас он не хотел бы — Лёша отступит. Теперь отступит.  Бульон оказался наваристым, в меру солёным, с тонким привкусом зелени и чего-то ещё — может быть, имбиря, может быть, просто заботы, которую Лёша не умел распознавать, пока она не становилась очевидной до боли. Он обжёг язык, но даже не поморщился. Просто ел — медленно, сосредоточенно, чувствуя, как тепло разливается по телу, прогоняя холод подъезда и липкую дрожь, которая не отпускала его уже несколько часов. Чувство насыщения лечило шатена изнутри, тепло приготовленной еды согревало выжженный холодным алкоголем организм, а слабость в мышцах будто улетучивалась с каждой новой черпающей ложкой.  Парадеевич сидел напротив, подперев щёку ладонью, и смотрел на него. Не пристально, не требовательно — а как-то очень спокойно, очень по-домашнему. В тишине кухни было слышно только мерное тиканье часов над холодильником, да тихий гул телевизора из соседней комнаты, где ведущий ночного канала что-то монотонно рассказывал о погоде на завтра. Когда тарелка опустела, Лёша аккуратно отложил ложку и поднял глаза. Саша к тому времени уже почти дремал, уронив голову на согнутую руку, и вздрогнул, когда Лёша негромко кашлянул. — Я посуду помою, — сказал шатен и сам удивился тому, насколько буднично это прозвучало. — А ты иди спать. Он поднялся из-за стола, слегка прочертив дорожку ножками стула по паркету и направился к раковине. В ней он заметил ещё несколько кухонный утварей, предстоящих мытью — кастрюля из под супа, пару кружек и несколько тарелок. Лёха завернул рукава, включая воду из крана на всю.  — Лёш... — Саш, — перебил он, и в его голосе мелькнуло что-то новое — не привычная импульсивность, не пьяная бравада, а тихая, но уверенная настойчивость. — Ты меня покормил. Теперь дай мне хотя бы посуду за собой помыть.  Парадеев смотрел на него несколько секунд, будто что-то взвешивал в уме, а потом молча кивнул и поднялся из-за стола. Проходя мимо Лёши, он на секунду задержался и легко, почти невесомо коснулся его задней стороны шеи ладонью, проводя кончиками пальцев с затылка по позвонкам сверху вниз — не то чтобы удержать равновесие, не то чтобы что-то сказать. Просто коснулся, скорее, в знак поддержки. Это касание произошло интуитивно и Саша сам не понимал целиком своего действия, но вот шатена отчего-то покрыло волной мурашек. Лёха вздрогнул, заставляя Парадеева убрать руку и задуматься, что тот этим прикосновением смог сделать больно.  Тело среагировало быстрее разума. Рука сама дёрнулась вперёд, пальцы разжались, со звоном роняя керамическую тарелку к остальной посуде.  — Саня. Голос прозвучал хрипло, сдавленно, будто он пробежал несколько километров и только теперь остановился, чтобы перевести дыхание. Блондин замер на полпути к выходу из кухни и обернулся через плечо — медленно, вопросительно, с лёгкой тенью тревоги в воспалённых глазах. — Что? — спросил он тихо.  Деревяшкин открыл рот и осёкся. В голове билась только одна мысль — совершенно неуместная, совершенно невозможная, и он не мог облечь её в слова. Она была слишком большой. Слишком новой. Слишком пугающей. Он застыл в одном положении, глядя на мыльную посуду в раковине и осознавал, что давно обратил на себя внимание, а Саша сзади, скорее всего, смотрит на его спину в непонятном ожидании.  — Ты... — начал он, повернув голову в профиль и тут же осёкся. Сглотнул. Отвёл взгляд. — Ты выпил таблетку? Парадеев моргнул. Вопрос был настолько неожиданным после той драматической паузы, которую Лёша только что устроил, что он даже растерялся. — Какую таблетку? — Противовирусную. Ну, ту, что я привёз. В пакете, — Лёха уже почти тараторил, пытаясь замаскировать свою заминку под бытовую заботу. — Ты же болеешь. Тебе надо пить противовирусное. На ночь.  Светловолосый смотрел на него ещё секунду — внимательно, чуть прищурившись, будто пытался прочитать что-то между строк. Потом уголки его губ чуть дрогнули — не то в улыбке, не то в чём-то, отдалённо её напоминающем. — Забыл, — признался он. — Сейчас выпью. Лёша резво дернулся с места и метнулся на другой конец кухни, захватывая оттуда графин с водой. Когда Саша вернулся из комнаты с парой белых камушков в руках, шатен протянул тому стакан, пытаясь контролировать необъяснимую дрожь в пальцах. Саня взял стакан. Их пальцы на секунду соприкоснулись — и Лёшу снова прошибло, будто от ожога. Он отдёрнул руку быстрее, чем следовало, и сделал вид, что поправляет воротник футболки. Парадеев ничего не сказал. Только посмотрел на него — долго, задумчиво, — а потом запрокинул голову и запил таблетку водой. Кадык дёрнулся, когда он глотал, и Лёха поймал себя на том, что смотрит на это движение слишком пристально. Он тут же отвёл взгляд. — Спасибо, — сказал Саша, возвращая стакан. — И за лекарства тоже. — Не за что, — выдавил Лёша и, простояв в неловкости молчания ещё несколько секунд, развернулся, возвращаясь к посуде и ополаскивая стакан.  Парадеевич ещё пару секунд постоял в дверях, будто ждал, что Лёша скажет что-то ещё, но тот молчал, уставившись в одну точку и автоматически намывая приборы. Тогда старший едва заметно кивнул — скорее самому себе, чем собеседнику, и вышел из кухни, оставляя после себя только тихий звук шагов и едва уловимый запах мятного геля для душа. Деревяшкин остался стоять посреди кухни, сжимая в руке пустой стакан. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, а мурашки, вызванные тем мимолётным касанием, до сих пор не отпустили до конца. Он поднёс мокрую ладонь к затылку — к тому самому месту, где только что лежали Сашины пальцы, и замер так на несколько секунд, пытаясь осмыслить то, что с ним только что произошло. Когда он закончил и вытер руки о кухонное полотенце, в коридоре послышались тихие шаги. Саша вернулся из ванной — уже переодетый в чистую футболку и домашние штаны, с мокрыми после умывания висками и слегка порозовевшей от холодной воды кожей. Вид у него был чуть более живой, чем десять минут назад, но всё ещё слишком бледный, слишком измотанный для человека, который должен был лежать в постели, а не принимать посреди ночи незваных гостей.  — Я постелил тебе в комнате, — сказал блондин, прислонившись плечом к дверному косяку. Он прошел пару метров по коридору, открывая дверь в гостевую комнату и включая на прикроватной тумбочке ночник.  — Диван раскладной, одеяло в шкафу, подушка там же. Там ещё есть плед, но он тонкий, так что если замерзнешь — бери.  Гостевая комната у Парадеева была небольшой, но светлой — насколько вообще может быть светлой комната в три часа ночи, когда единственным источником света служит тусклый ночник на прикроватной тумбочке. У стены стоял раскладной диван, уже застеленный свежим бельём — Саша, оказывается, успел это сделать, пока Лёха возился с посудой. На подушке лежала аккуратно сложенная пижама — старая, с растянутым воротом, явно Сашина, и младший замер, увидев её. Он не просил. Он вообще ничего не просил, кроме возможности хотя бы помыть посуду. А Саня всё равно подумал об этом. О пижаме. О пледе. О стакане воды на тумбочке, рядом с которым уже лежала упаковка таблеток от головной боли — на случай, если похмелье настигнет раньше, чем утро. — Сань, — позвал он тихо. Саша, уже развернувшийся, чтобы уйти к себе, остановился в дверях и обернулся через плечо. — М? Кореш хотел сказать что-то важное. Что-то про пижаму, про плед, про стакан воды, про то, как кудрявый умудряется думать обо всём даже тогда, когда сам едва стоит на ногах. Про то, что он не заслуживает всего этого. Про то, что он не заслуживает его. Но слова опять застряли где-то в горле — как и всегда, когда дело касалось чего-то настоящего. Поэтому он просто сказал: — Я правда всё исправлю. Блондин замер на секунду, дергая бровями вверх.  — Я знаю, — сказал он наконец. — Спи давай. И закрыл за собой дверь комнаты — тихо, почти бесшумно, оставляя за собой только тонкую полоску света от ночника.  Лёша лежал в темноте, слушал, как за стеной скрипнула кровать, как стихли шаги, как всё погрузилось в тишину, нарушаемую только шумом дождя. Он думал о том, что завтра им предстоит разговор — трудный, долгий, возможно, болезненный. О том, что ему придётся найти слова, которых он никогда не умел находить. О том, что одного «прости» недостаточно, а он даже этого толком не смог сказать без того, чтобы не запнуться. Но сейчас, в этой тихой комнате, под этим тёплым одеялом, в этой пижаме, которая пахла Сашиным кондиционером, всё это казалось не таким уж страшным. Потому что Парадеев был рядом. Потому что он был в Сашиной квартире, а сам блондин находился прямиком за стенкой.  Казалось, в тот момент всё встало на свои места, а Лёша целиком и полностью осознал фразу: «Дом — это не место, а люди», раз без Саши он не чувствовал себя дома, даже засыпая в собственной квартире.