Вне камер

Утро встретило уже привычной для этого города серой, промозглой хмарью, точно небо решило подыграть настроению Деревяшкина. Голова вместо того, чтобы быть лёгкой и отдохнувшей после крепкого сна была тяжёлой от веса собственных мыслей, напрочь отказывающаяся отлипать от подушки. Лёша чувствовал себя паршиво. Ничего не болело физически, только эмоционально шатен был выжат, подобно половой тряпке. В голове вот уже уйму часов заезженной пластинкой крутилась одна-единственная фраза: «Ты урод, Лёша. И мне жаль, что моё сердце выбрало такого, как ты». Он переворачивал её так и эдак, пробовал на вкус, пытался вывернуть наизнанку — и каждый раз она жгла по-новому. Лёша совершенно не понимал, как должен её трактовать и в каком виде усваивать, поэтому она все ещё висела где-то неподалеку в воздухе, будто ей не было места в Лёшином мире. Саша тогда сказал эту фразу так спокойно и до жути устало, будто приговор, который давно уже вынашивал. Лёша сначала разозлился — сильно, до скрипа зубов. Искренне не понимал, в чем перед другом провинился. Потом обиделся. А теперь, на следующее утро, когда злость немного поутихла, осталась только вязкая, неприятная растерянность и чувство недосказанности.  — Что за хуйня… — пробормотал он в пустоту квартиры и сел на кровати, потирая лицо ладонями. Саня всегда был рядом. Всегда. Смеялся над его дурацкими шутками, терпел все его закидоны, подставлял плечо, когда нужна была помощь. Лёша привык к этому, как привыкают к воздуху — не замечая, пока не перестанет хватать. А теперь этот воздух вдруг заявил, что все это время его душили. И Лёша не понимал своей вины, по настоящему. Не хотел понимать.  Они с Парадеевым до этого никогда не ссорились. Нет, скорее, все конфликты до этого были другими, совершенно не важными, такими, что Лёха даже не считал эти ссоры за таковыми. Всё всегда сводилось к одному — к шутке. Стоит кому-то одному во время любой перепалки хоть на долю секунды улыбнуться — от перепалки не оставалось и следа. Далее приходили лишь доброе примирение и шутки о том, как глупо с их стороны было закидывать друг друга камнями.  Но сейчас всё было иначе. Как раз поэтому Кореш находился в глубоком смятении, всё произошло так спонтанно и быстро, что ни у кого не осталось времени и сил на ту самую примирительную улыбку. Было странно ощущать себя в настоящей ссоре с человеком, который, как раньше казалось, не способен на настоящую злость. Парадеев точно был для всех Чеширским Котом, который даже в самой неприятной истории оставался невозмутимым и лишь умиротворенно, с маленькой ухмылкой наблюдал за происходящем со стороны. Но даже такой отстраненный от всех конфликтов кот в какой-то момент может выпустить когти. Всё когда-нибудь случается в первый раз. Разве что Лёше совершенно не хотелось этого признавать.  День Деревяшкина утекал в сумрачный вечер, а от навязчивых мыслей все еще не получалось убежать. Он занимался своими бытовыми делами, ожидая запланированную встречу с друзьями на вечер, но каждое привычное действие, будь то поставить чайник или  заказать доставку возвращало его к уже надоедливой за весь день фразе.  «Мне жаль, что моё сердце выбрало такого, как ты». Что это вообще значит?  Саша любит его? Нет, это даже звучало, как бред. Наверняка тот имел в виду дружбу — годы, которые они провели вместе бок о бок. Но зачем тогда было это говорить именно так? Почему именно «сердце»? Почему не «мне жаль, что я с тобой связался» или что-то в этом роде? Шатен глубоко затянулся толстой сигаретой, стоя на балконе, позволяя той обжигать свои легкие. Перед глазами то и дело мерцал образ Парадеева. То, каким он был в тот момент хрупким, отравленным, почти что тряпочным, словно одно касание указательным пальцем могло расколоть его на маленькие частицы. В голове плотно засела мысль, как на этого больного, беззащитного Чеширского кота Лёша позволил себе поднимать тон, ругаться и выплескивать всю грязь.  Деревяшкин выругался сквозь зубы и втянул тлеющий табак ещё раз, но тут же скривил лицо, заметив, что уже какое-то время курит фильтр сигареты. Горечь растеклась по его горлу, и шатен раздраженно затушил бычок в пепельнице, покинув балкон.  До встречи оставалось меньше часа, поэтому Лёша, благополучно вытерпев то одиночное время наедине со своими раздумьями, поспешил покинуть квартиру. Казалось, что всё то, о чем он успел надумать за весь день выветрилось радиоактивными парами в пространстве и, покинув дом, шатен смог бы оставить их внутри и незаметно сбежать, но увы. Мысли отказывались проигрывать этот бой, как и оставлять парня в покое. Теперь обида отступила на второй план, а на первый незвано пришла вина. Даже сев в такси и уехав достаточно далеко, она продолжала растекаться с новой силой, а бешенство от нескончаемого самобичевания Деревяшкина стремилось к своему пределу. Раньше, когда панические атаки достигали своего пика, а моральное состояние походило на самочувствие душевнобольного шизофреника в местной психбольнице, именно Саша ехал к нему через всю Москву, отменяя не менее важные планы, просто потому что Лёша позвонил. Когда младший переживал тяжелое расставание и похудел до анорексичных параметров, Парадеев привозил полные пакеты продуктов и готовил на чужой кухне, хоть и сам еле стоял на ногах после тяжелых съемок. Когда Лёша срывался на всех подряд из-за выгорания, Саня никогда не вспоминал про своё эго — он терпел, отшучивался и успокаивал. Даже когда самый ублюдочный и сложный мудак по имени Лёха Кореш вёл себя максимально отвратительно — его светловолосый друг оставался рядом ни смотря ни на что.  А теперь когда Саше впервые что-то не понравилось, когда он в кои-то веки решил высказаться о том, что ему обидно, когда предстал перед другом в самом ужасном свете, рассчитывая на малейшую поддержку, словно брошенный на мусорке котёнок — Лёша забил кулаками об свою грудь и затоптал свое звание настоящего друга, выбирая быть правым.   От злости Деревяшкин хлопнул ладонью по сиденью и сматерился себе под нос, забывая о том, что находится в такси и тут же приковывал к себе недоумевающий взгляд водителя через зеркало заднего вида. Он поспешно опомнился и тихо извинился, уверяя себя тем, что таксист теперь, определенно, считал его за ненормального.  Спустя некоторое время поездка была окончена, а шатен, поблагодарив, покинул автомобиль, стараясь сделать это как можно быстрее.  Встреча была у Ильи. Обычная посиделка «для своих» — обсудить дальнейшие планы для стримов, зарубиться между делом в плойку, а пьющим слегка поддать светлого не фильтрованного. Запланирована была она давно и, если быть честным, Лёша до последнего думал отказаться, но нужно было дать себе несколько часов свободного плавания, иначе мысли не оставили бы от него и косточек.  Сегодня он пришел самым последним, из-за чего приковал к себе чрезмерное внимание.  — О, явился, — Эксайл появился из-за угла, сквозь громкую музыку услышав хлопок двери в коридоре. — В следующий раз для тебя лично встреча будет на час раньше, чем у остальных, может хоть раз вовремя придешь. Яцкевич шуткует, акцентируя внимание на его постоянные опоздания, и здоровается с другом рукопожатием. Лёша лишь слабо ухмыляется, продолжая разуваться. Из комнаты уже доносились звуки музыки, шумные разговоры и смешки, а пройдя внутрь Деревяшкин увидел парней, сидящих на диване и весело что-то обсуждающих — Саша ФреймТеймер, Куертов, Костя Плохой Парень. Лёша ловит себя на мысли, что Саши здесь нет и неосознанно поникает. Увидев друга те сразу по очереди поднялись с места, пожимая ему руку, а затем начали активно вливать в свой диалог. Лёша сел в кресло напротив — казалось, что сегодня будет комфортнее держаться чуть порознь.  Илья снова забрел в комнату, притащив с собой новые закуски, а Фрама протянул прибывшему другу холодную Корону Экстра. Нерешительно помешкав, Кореш всё таки принял бутылку, позволяя себе немного расслабиться.  — Ну пиздец, — цокнул Яцкевич, возмущенно разводя руками. — Думал хоть кто-то со мной будет на трезвом в этот раз… — Не сегодня, Илюш, — хмыкнул Лёха, отпивая первые три глотка залпом.  Он откинулся в кресле, стараясь влиться в общий ритм разговора, но получалось плохо. Парни обсуждали последние стримы, шутили над каким-то провальным проектом Эксайла, смеялись над тем, как Фрама завозил а последнем ролике. Лёша улыбался в нужных местах, кивал, иногда вставлял короткие реплики, но всё это было механически. Он будто смотрел на себя со стороны и видел, насколько фальшиво это выглядит, но все равно не мог заставить себя веселиться против воли.  — Где Парадеич, кстати? — Костя кивнул в сторону Кореша, давая понять, что вопрос адресован лично ему, тем самым же обратив внимание на него и остальных парней.  Деревяшкин специально присосался к бутылке — пока все в комнате ожидают когда тот допьет и ответит, можно было потянуть таким образом время и подумать над ответом хотя бы пару секунд. Намеренно отпивая слишком много и осушив бутылку полностью, наконец шатен чмокнул от горького послевкусия и ответил:   — Болеет, — коротко бросил, мысленно надеясь больше не получать в свой адрес вопросов.  Благо парни не стали углубляться подробностями, только возмущенно пробурчали о том, что блондин даже не соизволил написать об этом в общую конфу, как делают обычно все в ней состоявшие. Намного удобнее знать, кого можно позвать на спонтанные стримы или другие мероприятия, а на кого даже не рассчитывать. Но всё же, дружно пожелав больному скорейшего выздоровления в кружке общей беседы и попросив оповещать о своём состоянии, парни закрыли тему о светловолосом и снова переключились на что-то более веселое.  Лёша тем временем после упоминания в разговоре причину того, от чего тот хотел убежать, больше не чувствовал себя удачно сбежавшим, поэтому решает уйти из комнаты на кухонный балкон. Илья вопросительно кивнул на вставшего друга, а шатен вместо ответа постучал себе по губам двумя пальцами, мол, курить. Он незаметно стащил из под стола ещё одну бутылку уже потеплевшего пива и скрылся в коридоре.  На кухне было заметно тише, а до балкона и вовсе почти не доносились голоса друзей. Он открыл окно, остужая себя холодным, тёмным вечером и прикурил родную, обжигая легкие привычным дымом. Лёша засматривался в темноту двора, стараясь заставлять себя думать об уставших с работы прохожих, о слоняющихся по подворотням подростках, о бездомных котах, мелькающих то и дело возле подъездов. Жаль, что эта тактика от навязчивых мыслей, которую он увидел не так давно в каком-то глупом подкасте психолога абсолютно не работала. Парадеев точно с ноги выносил из Лёшиной головы и усталых прохожих, и глупых подростков, и даже бедных животных, не позволяя никому занимать своё место в мозгах Деревяшкина. Блондин за один лишь день стал там истинным президентом-монополистом.  Лёша опустил голову вниз и побормотал ей в разные стороны, тут же славливая небольшие вертолёты слабого опьянения. Он будто опомнился, что, возможно, держит в руках свое спасение и, затянувшись глубоко едким дымом, сменил руку и не выдыхая дым залпом осушил одну треть целой бутылки. Такой способ пьянства в их кругах Электростали назывался «черный ход», и Лёша вспомнил, что использовал его как-то давным-давно в подростковом возрасте, в такой же подростковой, конченой компании. Знает, что совмещение алкоголя и табака сильно бьет по сосудам и в целом портит внутри всё, что только можно испортить, но сейчас было плевать. Раз уж слабость по имени Саша Парадеич так плотно засел в голове, оставался только вариант вытурить его другими слабостями — алкоголем и никотином. Даже эти двое слуг дьявола казались сейчас не такими уж и страшными в сравнении с милой белобрысой макушкой.  За спиной тихо скрипнула дверь. Лёша не обернулся сразу — подумал, что кто-то из парней тоже вышел покурить. Однако боковым зрением он заметил приближающийся к перилам знакомый силуэт: серая футболка, чуть ссутуленная осанка, черный хвостик. Саня Ермолаев подошел справа, молча уставившись на двор. Несколько секунд они простояли молча, пока Деревяшкин то и дело отпивал из бутылки и тлел сигарету.  — Угостишь? — произнеслось сбоку и шатен, не поворачиваясь, достал из кармана пачку и протянул Саше.  Фрама благодарно кивнул и вытянул одну, сминая ту меж своих губ.  — Зажигалку? — уже более жалостливо вновь попросил друг, заставляя его снова рыться по карманам.  Наконец прикурив и вернув огниво хозяину, Ермолаев вновь замолчал, но к Лёшиному сожалению, ненадолго.  — Ты был у него, — не спрашивал, констатировал Фрама, продолжая разглядывать темноту.  — Был, — ответил шатен, так же не поворачивая головы.  Старший коротко кивнул, втягивая в себя новые клубы дыма, после чего продолжил:  — Почему ушёл?  Лёша всё таки повернул шею, непонимающе уставившись в профиль Ермолаева.  — Почему не должен был?  Брюнет отвернулся от ночного города, заглянув в глаза напротив, не показывая ни единой эмоции — психолог сейчас в работе.  — Он всегда с тобой, когда ты болеешь.  Лёша замирает.  Сигарета в пальцах колеблется и едва не падает вниз. В груди что-то резко, болезненно сжалось.  Эти слова ударили его точно в солнечное сплетение, иначе нельзя было объяснить почему перехватило дыхание. Всё, о чём он думал весь день — оправдания, обида, злость, вина — в одну секунду рассыпалось в прах. Саша был чертовски прав.  Он сказал лишь одну фразу, а Лёше хватило, чтобы она сорвала с него чеку, чтобы отказали все внутренние тормоза.  Кореш почувствовал, как горло сдавило. Глаза внезапно защипало. Он резко склонился к перилам, чтобы Фрама не увидел его лица. — Блять… — выдохнул он хрипло, почти беззвучно. Осознание пришло резко, как удар под дых. Он действительно был уродом. Не просто «неправым», а настоящим, слепым, эгоистичным мудаком, который годами только брал и брал, даже не замечая, сколько это стоило другому человеку. Не замечая, что то, что он отдавал взамен — ни на десятую часть не равнялось с отдачей Парадеева.  И сейчас, пока блондин страдал от высокой температуры и нахлынувших разом симптомов, Лёша искал что угодно, что смогло бы от него отвлечь. А ведь в пору было бы сидеть рядом, менять холодное полотенце у того на лбу и кормить с ложечки, прямо как делал Саша когда-то.  Фрама молчал рядом, продолжая курить и наблюдать за ночным городом. Он всегда умел молчать, но только тогда, когда это действительно было нужно. Лёша стиснул перила так, что пальцы побелели. — Я должен ехать, — голос сорвался на шепот, а голова оставалась в опущенном положении. — Именно, — спокойно сказал Ермолаев, выдыхая дым.  В ту же секунду он замечает, как фигура слева разворачивается и резко движется в сторону выхода. Сзади для Саши слышится копашение и звон бутылки, опустившейся на пол, а затем только глухой хлопок — дверь захлопнулась изнутри. Деревяшкин покинул балкон.  Ермолаев молча докуривал Лёшину сигарету, пока из квартиры доносились беспокоящиеся вопросы друзей, адресованные обувающемуся Корешу. Вскоре тот, не проронив и не слова, хлопает за собой уже и входную, оставляя позади недоумевающие взгляды.  На балконе Фрама ухмыляется довольно и сигаретой в воздух стреляет, возвращаясь внутрь.

***

Лифт медленно полз вверх, дребезжа и вздрагивая на каждом этаже. Лёша стоял, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрел на меняющиеся цифры над дверью. В руках он сжимал лямку от тяжелого пакета — внутри звякали бутылочки с лекарствами, шуршали фрукты и коробочки таблеток.  Только полчаса назад он бегал по ночному спальному району в поисках круглосуточной аптеки и продуктового, допрашивал заплетающимся языком уставшего фармацевта и заставлял нести все, что пьют при высокой температуре. На всякий случай даже попросил положить пару батончиков гематогена и пачку аскорбинок.  Лёша чувствовал себя полным идиотом. Пьяным, растрёпанным идиотом, который посреди ночи тащится к человеку, которому вчера фактически сказал «забудь свою боль, это не важно». На четырнадцатом этаже лифт остановился с тихим звоном. Двери разъехались неспешно, открывая взгляду пустой, тускло освещённый коридор. Лёша вышел, и сердце сразу заколотилось чаще. Знакомая дверь в конце — та самая, за которой сейчас лежит Саша. Больной. Один в четырех стенах.  Он подошёл медленно, почти на цыпочках — со стороны это выглядело до смешного глупо, и где-то на задворках сознания Лёша это понимал, но ничего не мог с собой поделать. Поставил пакет на коврик у двери. Аккуратно, чтобы ничего случайно не разбить и не смять. Шатен отступил на шаг в сторону от поля зрения дверного глазка, будто сейчас там, за дверью, Саше абсолютно нехуй делать, кроме как выслеживать его через глазок. Он коротко усмехнулся себе под нос от глупости своих же действий. Выглядело всё так, будто Парадеев и правда представлял из себя некую угрозу, будто увидев Лёху не смог бы себя сконтролировать и впечатал бы свой тяжелый кулак тому в челюсть. Конечно, Саша бы никогда не позволил себе поднять руку ни на любого из своих друзей, но пьяный разум Алексея был способен накручивать любую мелочь до масштабов международной катастрофы.  Кореш открыл диалог с Парадеевым и быстро, пока внутренний цензор не успел опомниться, набрал:

«не открывай если не хочешь. просто возьми. там лекарства и вкусности которые ты любишь. прости»

Коротко. Рвано. Без привычного ерничества, без спасительной иронии, за которую он всегда прятался, когда становилось слишком неловко или слишком искренне. Сейчас ирония не спасала. Она просто не лезла в горло, застревая где-то между сердцем и языком, как застряла бы непрожёванная пища. Палец завис над кнопкой отправки. Лёша вздохнул глубоко, пытаясь успокоиться, почувствовал, как что-то внутри не дает сделать вдох полной грудью, будто невидимый кулак сдавливает грудную клетку, не позволяя лёгким расправиться до конца.  Кнопка на телефоне всё таки была нажата, а палец свободной руки ткнул настойчиво в дверной звонок почти синхронно.  Деревяшкин рванул вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Сердце уже колотились где-то в горле. Сам не понимал, что творит, но знал наверняка — если Саша его увидит, то может не открыть вовсе. А уж выслушивать пьяный бред и заплетающиеся речи друга, будучи больным и едва стоящим на ногах человеком, Саша точно не заслуживал. Лёха не останавливался, пока не спустился на пролёт ниже, на тринадцатый этаж. Там прижался спиной к холодной стене, стараясь дышать тише, и замер. Звенящая тишина окружила его со всех сторон. Только собственное тяжёлое дыхание и далёкий шум дождя за окном.  Шатен глянул в экран. Две серые галочки — сообщение всё ещё не прочитано. Может, Саша ещё не добрался до телефона. Может, ему слишком плохо, чтобы проверять чаты. А может — увидел, от кого сообщение, и специально не стал открывать. Лёша не знал, какое из предположений хуже. На пару мгновений ему показалось, что его самонадеянность взяла верх, и белобрысый даже не поведет носом в сторону двери, не давая Лёше и малейшей надежды на возможное примирение.  Но потом — тихий щелчок замка. Дверь со скрипом открылась. Лёша затаил дыхание, услышав шуршание пакета — Саша наклонился и поднял его. Пауза. Ещё одно шуршание, а затем ещё одна пауза — более долгая, наверное, Парадеев сейчас выглянул из-за двери, проверяя, нет ли кого за ней. Шатен закрыл глаза, представляя, как тот стоит в дверях: растрёпанный, бледный, с красными глазами и каплями пота на лбу. Хлопок двери в ту секунду разнесся эхом по подъезду. Чёткий, сухой, без колебаний. Парадеев закрыл её. Кореш медленно сполз по стене и сел прямо на ступеньку. Он выдохнул — сам не заметил, что до этого момента не дышал. Саня взял пакет. Всё же не оставил валяться. Взял. Это было хоть что-то. Крошечная, почти незаметная зацепка в той огромной стене, которую младший сам между ними выстроил. Но облегчение не пришло. Только тягучая вина продолжающая разливаться под кожей заменяя привычную для организма тёплую кровь. Он сидел, уткнувшись во все ещё открытый на экране диалог, и думал, что готов просидеть здесь всю ночь, лишь бы знать, что блондину хоть немного станет лучше от этого дурацкого пакета, точнее, от его содержимого. Это меньшее, что мог бы сделать сейчас Лёша, но на большее бы старший не согласился. И от этого хотелось выть, словно укусившая хозяина собака, и выскуливать прощение прямо у того под дверями. Он желал поскорее извиниться, быть прощенным и вернуть все на свои места, а после и впредь относиться к своему лучшему другу бережнее. Но каждое действие рождает последствия, от которых невозможно избавиться по щелчку пальцев. Всегда приходится проходить семь кругов Ада, чтобы исправить ошибку, ведь, как говорится, ломать не строить.  Он опустил щеку на согнутое колено, все ещё направив взгляд на яркий экран телефона. Глаза от этого света покалывающе жгло, а веки тяжелели, начиная слипаться. В подъезде было холодно, и он непроизвольно кутался все глубже под ворот бомбера. От бетонного пола тянуло сыростью, где-то наверху гудел лифт, за окном моросил всё тот же бесконечный дождь. Слова светловолосого до сих пор сидели где-то под рёбрами, как заноза, которую невозможно вытащить пальцами. Он прокручивал их в голове снова и снова, и с каждым разом они жалили всё больнее, а Лёша не понимал почему: был ли всему виной невыветрившийся алкоголь или же он медленно, но верно начинал утопать в чувстве собственного стыда.  Хотя, в чем была причина было неважно. Итог один — Саша был прав. Во всём и с самого начала. Лёша мог сколько угодно оправдывать себя тем, что работал на общий успех, на их карьеру, на контент. Но если вытащить из всего этого контент — что оставалось? Что настоящего, не рассчитанного на лайки и репосты, он дал Саше за эти два года? Кроме шуток, кроме работы, кроме бесконечной гонки за просмотрами — что он дал ему как человеку? Ответ был — почти ничего. Деревяшкин перевел взгляд на свой профиль и тут же замер, будто вспоминая кое-что очень важное. Он поднял голову с колена, выпрямляясь в осанке и быстро затыкал что-то в телефоне. Спустя несколько секунд шатен откинулся спиной на холодную стену и впервые за эти дни вдохнул полной грудью. Не коротко и рвано, как раньше, а глубоко, до самого низа лёгких. Казалось, с груди наконец скатился огромный камень — тот самый, что давил на рёбра с того самого вечера, когда он нажал «опубликовать». Нашумевшие и полюбившиеся фанатами фотографии из ванной благополучно улетели в корзину.