Негласное соглашение

В Облачных Глубинах час пик всегда подчинялся безмолвию горных вершин, но этот день с самого рассвета был отравлен страхом и ожиданием. Лань Цижэнь не спал всю ночь. Он стоял на веранде гостевого дома, зябко кутаясь в широкие белые рукава, и слушал. Из-за плотно запертых дверей, вопреки всем трем тысячам правил ордена, доносились громкие, полные боли крики рожающей женщины. Жены его старшего брата. Преступницы, убившей их учителя. Цижэню было всего двадцать. Его собственная жизнь еще толком не началась, но девять месяцев назад старший брат заперся в своей уединенной хижине, оставив орден без главы, а Цижэня — один на один с пугающей реальностью. Все эти девять месяцев, пока рос живот скрытой от глаз женщины, Цижэнь не практиковался в фехтовании и не медитировал сутками. Он зарывался в медицинские трактаты. Он до дыр затирал свитки по уходу за младенцами, учил наизусть фазы развития, признаки детских болезней, рецепты отваров и нормы веса. Он готовился защищать то единственное, что осталось от его семьи. Ближе к полудню крики за стеной оборвались. Цижэнь замер, едва не перестав дышать, а в следующую секунду тишину Гусу разрезал пронзительный, абсолютно чистый детский плач. Родился. Двери домика приоткрылись, и пожилая служанка торопливо поклонилась: —Молодой господин Лань, вам позволено войти. Но только в предбанник. К матери — нельзя. Цижэнь сглотнул вязкий ком в горле и переступил порог. Ему не нужно было объяснять, почему ребенка уносят. Старейшины были непреклонны: младенец не должен оставаться с той, кто запятнал себя кровью, тем более, ребенок был нежеланным. Никто не знал, что обезумевшая от горя и ненависти женщина могла бы сделать со своим новорожденным сыном. В соседней комнате, на чистых простынях, служанки уже обтирали крепкого, здорового малыша от крови. Цижэнь подошел ближе, чувствуя, как внутри все сжимается от неведомого ранее чувства защиты. Малыш оказался на удивление крупным, с мягкой, еще розоватой кожей и крошечными пальчиками, которые судорожно сжимались в кулачки, ловя воздух. На его маленькой круглой головке уже темнел пушок первых волос, голова поворачивалась во все стороны, а медовые лаза осматривали комнату, когда он пытался разглядеть новый, пока еще слишком яркий для него мир. Его пухлые ручки и ножки смешно дергались в воздухе, и в каждом этом хаотичном движении Цижэнь видел чудо, которое теперь целиком и полностью зависело от него. — Вот, Молодой господин, придерживайте за головку, — старая женщина аккуратно передала ему легкий сверток, пахнущий теплом и молоком. — Первые дни надо кормить его каждые два часа. Желательно козьим молоком, смотрите что бы не было слишком горячим или слишком холодным. Не торопите его, пусть пьет медленно, он тольо учится. Когда Цижэнь взял племянника на руки, его обдало волной паники. Малыш казался таким хрупким, словно его можно было сломать одним неловким движением. Цижэнь застыл, боясь шевельнуться, и нервно вспомнил все, что читал. Пальцы левой руки легли под крошечный затылок, правая прижала тельце к груди. Мальчик был удивительно теплым, почти горячим, и сквозь слои ткани Цижэнь отчетливо почувствовал, как часто и быстро бьется маленькое сердце. До вечера Цижэнь не выходил из комнаты. Эти несколько часов показались ему вечностью. Малыш успел разрыдаться раза три. Громко, требуя внимания, и Цижэню приходилось качать его, со страхом вглядываясь в покрасневшее личико, проверять пеленки и поить молоком из деревянной бутылочки. К исходу четвертого часа он чувствовал себя так, словно отпахал три ночные тренировки подряд, но когда мальчик наконец затих, уткнувшись пухлым носом в его грудь, Цижэнь впервые за день слабо улыбнулся. Вечером, когда горный туман начал спускаться на Облачные Глубины, он решился выйти. Неподалеку от дома его ждали несколько старейшин ордена. Увидев юношу со свертком на руках, они чинно поклонились и подошли ближе, сдержанно разглядывая новорожденного наследника. — Глава Лань не выйдет, — сухо констатировал один из старейшин, качнув головой. — Так как Цинхэн-цзюнь отсутствует, Цижэнь, не мог бы ты придумать ему имя? Цижэнь сильнее прижимая к себе спящего племянника. Он посмотрел на то, как угасающий закат окрашивает верхушки гор, разгоняя серые тучи. — Его будут звать Лань Хуань. Старейшины переглянулись и согласно закивали. «Рассеивающий тучи» — имя было идеальным для ребенка, рожденного в такое темное для ордена время. — Что ж, Лань Хуань, — удовлетворенно произнес старший из них. — Завтра мы займемся поиском кормилицы в городе. Чужие люди, конечно, ненадежны... мало ли, какие у них болячки или дурной нрав, но иного выхода нет. Цижэнь посмотрел на лица стариков. Он прекрасно видел, как они не хотят пускать в Облачные Глубины чужаков, как боятся за «чистоту» будущего главы. Но еще сильнее он почувствовал, что просто не сможет отдать этого мальчика, который уже засыпал под стук его сердца, какой-то незнакомой женщине. — Не нужно нанимать кормилицу, — отрезал Цижэнь, расправляя плечи. — Я сам буду следить за Хуанем. Я изучил трактаты, я знаю, как его кормить и воспитывать. Он останется со мной, в моих покоях. Среди старейшин мгновенно пронесся едва слышный, шуршащий шепот. Старейшины, пряча ладони в широких рукавах, удивленно и благоговейно переглядывались. Тихий гул их негромких голосов прокатился по веранде: — Какая поразительная зрелость... В его-то годы... — Мальчишка берет на себя неподъемный труд, истинный праведник Гусу. — Нам не придется пускать чужих в орден, какое облегчение. Старцы смотрели на юношу с негласным восхищением и огромным облегчением. Нашелся тот, кто добровольно забрал себе эту обузу и избавил их от лишних хлопот. — Какая зрелость... — негромко повторил старший из них, поглядывая на Цижэня уже с куда большим уважением. — Такой молодой, а уже такой ответственный. Орден Гусу Лань в надежных руках. Мы полностью вверяем тебе наследника. Цижэнь лишь молча кивнул в ответ, развернулся и медленно пошел по тропе к своим покоям. На его плечах лежал весь орден, а на руках — маленькая, только родившийся племянник, ради которого он теперь разобьется в лепешку. Вся эта хвалебная патока старейшин не уменьшала тяжести его ноши, но теперь пути назад не было.