Негласное соглашение

      Маленький Лань Хуань рос невероятно улыбчивым, точно назло хмурым горным облакам, которые вечно цеплялись за крыши Облачных Глубин. В свои тринадцать месяцев он напоминал упитанный, подвижный комочек из тончайшего белого шелка и пуховых одеял, в которые дядя укутывал его при малейшем сквозняке.       В тот тихий полдень Лань Цижэнь сидел за своим невысоким рабочим столом из темного лакового дерева. На нем ровными стопками покоились отчеты ордена, счета за закупку риса и утренние прошения от старейшин, но внимание юного исполняющего обязанности Главы то и дело рассеивалось. Примерно в полутора метрах от него, прямо на мягком коврике, который был куплен специально для постоянно натертых детских коленок, возился племянник.       Рядом с малышом лежала его любимая игрушка — огромный, сшитый из плотной махровой ткани ярко-желтый цыпленок. Птица была размером с половину самого Хуаня, с забавным оранжевым клювом и мягкими крыльями. Облачные Глубины тонули в однотонных цветах: белые стены, голубые узоры, серые камни, бледные одежды заклинателей. Цижэнь, ссылаясь на необходимость «развития детского восприятия», самолично купил это кричаще-желтое безобразие у бродячего торговца в Цайи. Ему до боли в груди хотелось, чтобы детство его племянника не было лишено красок. Он не был уверен, что неокрепший детский разум сможет развиваться правильно, видя вокруг лишь холодную скорбь траурных ланьских цветов. Старейшины косились на все подобные покупки с негласным осуждением, но Цижэнь твердо игнорировал их взгляды. Ради улыбки Хуаня он был готов стерпеть любое ворчание.       Малыш увлеченно дергал игрушку за крыло, что-то лепеча на своем младенческом языке, а Цижэнь медленно выводил иероглифы, стараясь сосредоточиться. Все было мирно, привычно и спокойно.       Через несколько минут Лань уловил странный звук. Это не было привычное шуршание ткани, с которым Хуань обычно активно ползал на четвереньках, и не глухой стук, когда мальчик пытался подняться на ноги, судорожно держась за резные ножки мебели. Звук был другим. Несколько коротких, тяжелых, неуверенных шлепков босых крошечных ног по бамбуковому полу.       Цижэнь замер, не донеся кисть до бумаги. Капля туши сорвалась с кончика ворса, оставляя некрасивую кляксу на чистом отчете, но молодому мужчине было плевать. Краем глаза он заметил, что Хуань... стоит. Сам. Без опоры.       Малыш покачивался из стороны в сторону, словно тонкий тростник на ветру, его пухлые ручки были раскинуты в стороны для равновесия, а пальцы судорожно впивались в сжатые кулачки, словно он не понимал как правильно управлять своим телом. Не понимал в буквальном смысле, ведь насколько Цижэнь узнал, управлять собой дети учились ближе к 3-4 годам.       Малыш сделал один неуверенный шаг по направлению к дяде. Потом второй. Коленки Хуаня подкашивались, подол длинных штанов путался под ногами, но он упорно переставлял ножки.       Почувствовав на себе пристальный, замерший взгляд дяди, ребенок замер на мгновение. Его круглые глазки встретились с глазами дяди, и личико Хуаня озарилось такой яркой улыбкой, что у Цижэня перехватило дыхание. Малыш заливисто, звонко рассмеялся, празднуя свою маленькую победу над пространством, и, воодушевленный вниманием, сделал еще два быстрых, совсем неосторожных шажка.       Конечно же, координация подвела маленького ребенка. Сила притяжения оказалась сильнее, и Хуань, потеряв баланс, начал заваливаться вперед, прямо личиком на жесткий край деревянного стола.       У Цижэня за секунду внутри все оборвалось. В одно быстрое движения, забыв о всяком изяществе и ланьской неторопливости, он метнулся вперед прямо на коленях. Мелкие свитки полетели со стола на пол, чернильница опасно покачнулась, но Цижэнь успел.       Его сильные руки перехватили падающего ребенка всего в паре цуней от острого угла. Он поймал Хуаня под руки, крепко прижимая к своей груди, уберегая от неминуемого ушиба и слез. — Ах... А-Хуань... — выдохнул Цижэнь, чувствуя, как бешено, до звона в ушах колотится его собственное сердце в груди. Лань уткнулся лбом в мягкую макушку племянника, вдыхая родной запах персикового мыла и наконец-то смог сделать нормальный вдох. — Глупенький мой, ты же мог удариться. Нельзя так сильно торопиться...       Но Хуань вовсе не испугался. Оказавшись в надежных, теплых руках дяди, он воспринял это как продолжение веселой игры. Он снова счастливо засмеялся, хватая Цижэня пухлыми пальчиками за белоснежные отвороты халата, и начал тянуть их в разные стороны.       Сердце Цижэня окончательно растаяло. Он отстранил ребенка чуть назад, сажая его к себе на колени, и на его обычно строгом лице расцвела редкая, невероятно нежная улыбка. —Ты сам сделал четыре шага, — голос Цижэня даже дрогнул от гордости. Он принялся осторожно поглаживать племянника по пухлым щечкам, целуя его в лоб между бровей. — Какой ты у меня молодец, А-Хуань. Самый сильный, самый умный мальчик. Дядя так гордится тобой, ты настоящий умница.       Хуань в ответ лишь радостно угукнул, сияя от лавины дядиной похвалы, и попытался засунуть в рот лобную ленту Цижэня, окончательно лишая молодого главу остатков его строгой, напускной серьезности.

***

      Время летело незаметно в бесконечной череде сменяющих друг друга хозяйственных свитков, отчетов и бытовых забот. Казалось, только вчера Лань Хуань сделал свои первые неуверенные шаги, едва не пропахав носом лакированный стол, а сегодня ему исполнилось уже два с половиной года. Этот возраст принес молодому дяде новые испытания, главным из которых стала битва за чистоту во время трапезы.       Цижэнь сидел напротив племянника, внимательно, почти не мигая, следя за каждым его движением. На низком столике перед Хуанем стояла небольшая деревянная миска с теплой, тщательно разваренной рисовой кашей. В пухлом кулачке малыш сжимал округлую деревянную ложку. За палочки Цижэнь браться пока не решался, резонно рассудив, что в два с половиной года этот тонкий инструмент превратится либо в метательное оружие, либо в средство для изощренного выкалывания глаз. Ложка была безопаснее, хотя и требовала от ребенка колоссальной концентрации. Хуань, надув щеки и забавно выпятив нижнюю губу, зачерпнул порцию каши. Его рука слегка дрожала от усердия. Он медленно, словно нес драгоценный неограненный нефрит, понес ложку ко рту. Цижэнь невольно подался вперед, внутренне готовый в любой момент перехватить падающие капли, но малыш проявил завидную аккуратность. Ложка послушно скользнула в рот, и Хуань счастливо зажмурился, быстро прожевывая угощение. — М-м-м, вкусно! — довольно прогудел мальчик, крепко удерживая ложку пальчиками.       Половина каши, конечно, все еще стабильно размазывалась по пухлым щекам, подбородку и переднику, который Цижэнь заботливо повязывал ему перед каждой едой, но прогресс был налицо. Иногда, когда Хуань особенно сильно старался и ни на что не отвлекался, миска пустела без единого пролития на чистый пол. Цижэнь мягко улыбался, аккуратно вытирая лицо племянника шелковым платком, и не скупился на похвалу. Для него это значили куда больше, чем идеальное соблюдение всех трех тысяч правил ордена, до которых у его племянника еще было полно времени.

***

      Прошло еще полтора года. До четырехлетия Лань Хуаня оставалось всего пара месяцев, и он превратился в удивительно смышленого, пусть и чересчур активного ребенка.       Их совместные вылазки в город Цайи стали регулярными. Спускаться по крутым, высеченным в скале ступеням Облачных Глубин Цижэнь племяннику, разумеется, сам не позволял. У него до сих пор замирало сердце и холодело в груди, когда Хуань пытался самостоятельно преодолеть три несчастные ступеньки у входа в цзинши. Что уж говорить о коварной, укутанной туманом горной тропе. Поэтому весь путь вниз до подножия горы Хуань проделывал на руках у дяди, крепко обнимая его за шею и с любопытством разглядывая окружающую его среду, будто не видел ее уже множество раз.       Но стоило им оказаться на мощенных камнем улочках Цайи, Цижэнь опускал мальчика на землю. На ровной поверхности Хуань чувствовал себя уверенно. Он заметно ускорял шаг, смешно перебирая ножками в белых сапожках, но больше не бежал сломя голову — сказывался горький, болезненный опыт регулярного врезания лбом во все возможные косяки, углы столов и тумбочки в доме. Малыш научился соизмерять скорость и пространство, что не могло не радовать его вечно паникующего опекуна.       В самом городе Цижэнь крепко держал племянника за маленькую теплую ладошку. Сегодня у них была важная миссия, покупка новой одежды. Цижэнь целенаправленно вел Хуаня к рядам с тканями, мягко наставляя по дороге: — А-Хуань, сегодня ты сам выберешь цвет для своего нового халата. Посмотришь на свитки ткани и покажешь дяде тот, который тебе по душе, хорошо?       Такой метод воспитания заставил бы каноничных старейшин Гусу Лань схватиться за сердце.       В ордене детей воспитывали в строгом подчинении, не спрашивая их мнения. Но Цижэнь, оставшись один на один со своим племянником, чувствовал: мальчик должен учиться выражать свои желания и мысли. Он целенаправленно развивал речь Хуаня, позволяя ему говорить простыми, короткими предложениями, пусть даже в них пока не было идеального, выверенного этикетом уважения к старшим. Цижэнь считал, что сначала ребенок должен научиться говорить уверенно, без запинок и страха, а словесные кружева поклонов и вежливых обращений приложатся позже. Базу по типу «спасибо», «пожалуйста», «доброе утро» и «приятного аппетита» Хуань и так знал назубок, а большего от трехлетки Цижэнь пока не требовал.       Голос у маленького Ланя был звонкий, чистый и невероятно музыкальный. Когда они вошли в торговые ряды, его щебетание разносилось по всей улице, моментально привлекая внимание местных жительниц. — Дядя! Смотри, какая ленточка! Кра-а-сивая! — Хуань активно указывал пальчиком на лавку с галантереей, и его восторженный возглас заставил обернуться нескольких женщин-продавщиц.       Одна из торговок, пышнотелая добродушная тетушка, торговавшая традиционными сладостями, буквально расплылась в умиленной улыбке при виде очаровательного ребенка в безупречно белых ланьских одеждах. Хуань, заметив ее пристальный взгляд, вдруг застенчиво прижался к бедру Цижэня, спрятал половину лица в широких складках его халата и негромко, но из-за природной звонкости голоса отчетливо прошептал, глядя на дядю снизу вверх: — Дядя, смотри какая тетя красивая! У нее платок как цветочек.       Торговка от такого комплимента чуть не растаяла на месте. Она всплеснула руками, залилась добродушным смехом и тут же потянулась к лотку: — Ах ты ж мой маленький золотой! Какая прелесть, какие слова! Держи-ка, милый, это тебе просто так, за глазки твои красивые!       Она протянула Хуаню большой, блестящий на солнце янтарный леденец на палочке. Малыш вопросительно посмотрел на Цижэня, дожидаясь кивка, и, получив молчаливое разрешение, аккуратно взял сладость, смущенно пробормотав: — Спасибо, тетушка.       Цижэнь в этот момент готов был провалиться сквозь землю от неловкости. Ему было всего двадцать три года. Он сам еще не носил своей знаменитой строгой бородки, его лицо оставалось гладким, юным и точеным, из-за чего в городе он выглядел скорее как старший адепт ордена или чей-то юный кузен, но никак не суровый глава клана. Взрослые женщины Цайи это прекрасно видели. — Ох, молодой господин, — сочувственно вздохнула продавщица тканей по соседству, качая головой и с жалостью глядя на Цижэня. — Какое же у вас сердце золотое. Такого ангелочка совсем один воспитываете, без матушки, без жены... Тяжело, небось, юноше-то с дитем управляться? Дитятко вон как к вам липнет, сразу видать, вы ему и за отца, и за мать.       Цижэнь почувствовал, как к горлу подступает жар, а кончики ушей под лобной лентой начинают стремительно краснеть. Продавщицы вокруг дружно закивали, подхватывая волну жалости и умиления. Они принялись наперебой давать ему бытовые советы, расспрашивать, хорошо ли малыш спит по ночам, и совать Хуаню то сушеное яблоко, то расписную игрушку.       Это выглядело неописуемо комично: грозный и непреклонный в Облачных Глубинах исполняющий обязанности Главы Лань, перед которым трепетали младшие адепты, сейчас стоял посреди шумного рынка, густо краснея под ласковыми, жалостливыми взглядами простых деревенских женщин. Он уже немного привык к подобному вниманию за эти годы, но каждый раз все равно смущался как мальчишка. — Благодарю за заботу, почтенные тетушки, — негромко, стараясь сохранить остатки своего достоинства, произнес Цижэнь, слегка кланяясь. — А-Хуань не доставляет хлопот. Он... послушный ребенок. — Да-да, послушный! — радостно подтвердил Хуань, уже вовсю пачкая щеку подаренным леденцом и победно демонстрируя продавщицам свою самую яркую, обезоруживающую улыбку.       Цижэнь тихо вздохнул, ласково коснулся макушки племянника и слегка поправил его, пряча собственную смущенную улыбку в воротнике халата: — Не хвастайся, А-Хуань. Пойдем выбирать ткань.       Женщины позади них снова дружно заумилялись, а Цижэнь поспешил увести свой маленький звонкий оркестр вглубь лавки, мысленно молясь предкам, чтобы никто из старейшин Гусу не увидел его в этот момент максимального позора.       В лавке для одежды пахло сушеной лавандой, чистыми тканями и краской. Вдоль стен тянулись бесконечные деревянные полки, заставленные тяжелыми свитками шелка, парчи и плотного льна всех возможных цветов.       Цижэнь подвел Хуаня к невысокому прилавку, где были выставлены отрезы, подходящие для детских халатов, и мягко подтолкнул его вперед: — Ну же, А-Хуань. Посмотри внимательно. Какой тебе нравится?       Малыш, все еще крепко сжимая в одной руке янтарный леденец, подошел ближе и забавно вытянул шею. Его глазки загорелись любопытством. Перед ним лежали ткани глубокого винного оттенка, сочного зеленого, золотистого и даже праздничного алого. Цижэнь затаил дыхание, внутренне готовый к тому, что ребенок выберет что-то такое же кричаще-яркое, как его любимый желтый цыпленок. В конце концов, в Цайи Лань Цижэнь разрешил бы ему носить любой цвет.       Но Хуань прошел мимо пестрых свитков. Его пухлый пальчик, липкий от сахара, уверенно ткнулся в рулон нежнейшего, небесно-голубого шелка, по которому едва заметной серебряной нитью были вышиты плывущие облака. Ткань мягко переливалась в лучах полуденного солнца, проникавших сквозь открытое окно лавки. — Вот этот! Самый-самый красивый! — звонко прощебетал Хуань, оборачиваясь к Цижэню и сияя от восторга.       Продавщица, стоявшая за прилавком, понимающе улыбнулась: — Ах, какой изысканный вкус у молодого господина! Это лучший шелк из Сучжоу, очень мягкий, к телу приятный, для ребеночка самое то.       Цижэнь удивленно приподнял безупречные брови. Шелковые облака? Он-то думал, что ребенок, уставший от строгости дома, захочет чего-то совершенно иного. — Ты уверен, А-Хуань? — тихо спросил Цижэнь, опускаясь перед ним на одно колено, чтобы оказаться на уровне его глаз. — Вокруг так много других цветов. Красный, зеленый... Ты уверен, что хочешь именно этот?       Хуань активно закивал головой, так что его короткие детские пряди смешно взметнулись в воздух. Он подбежал к Цижэню, доверчиво уперся свободным кулачком в его колено и серьезно, насколько вообще мог трехлетний ребенок, посмотрел дяде прямо в глаза: — Да! Хочу этот! — малыш ласково погладил пальчиками белоснежный рукав цижэньского халата. — Чтобы как дядя. Хуань хочет одеваться красиво-красиво, как дядя! Хочу быть похожим на шифу!       Полные чистой детской любви слова ударили Цижэню прямо в сердце. У него перехватило дыхание, а к горлу подступил горячий комок. Оказывается, для этого маленького человека все строгие правила, бесконечные запреты и блеклые цвета Облачных Глубин не имели никакого значения. Для Хуаня этот мир ассоциировался не со скукой или трауром, а с его заботливым дядей, который пах сандалом и всегда защищал от острых углов. Быть как дядя, вот что было для него пределом мечтаний. Цижэнь почувствовал, как его лицо снова начинает заливать краска смущения, но на этот раз к ней примешалась такая оглушительная, щемящая гордость, что он просто не смог сдержать мягкой, открытой улыбки. Кончики его ушей под лобной лентой снова вспыхнули пунцовым. — Хорошо, — негромко выдохнул Цижэнь, аккуратно забирая у племянника липкую палочку от леденца, чтобы тот не испачкал дорогую ткань лавки. Он поднялся во весь рост и повернулся к умиляющейся продавщице, стараясь вернуть голосу прежнюю твердость. — Отрежьте, пожалуйста, на два халата. И... подберите к ним хорошую подкладку, чтобы мальчику не натирало кожу. — Будет сделано в лучшем виде, господин! — засуетилась женщина, шустро разворачивая рулон. — Дай Бог здоровья вашему сыночку, такой любящий мальчик растет, золото, а не ребенок!       Цижэнь не стал ее поправлять. Он аккуратно вытер влажным платком липкие пальчики Хуаня, взял его за руку и позволил ребенку победно прыгать рядом, пока они ждали подходящий сверток, что бы потом передать его швее и та уже сшила все по нужным меркам.