— Можете загуглить «Донни Данн», и всё сразу станет понятно…

В баре редко было так мало людей: в последнее время, вообще-то, их было и без того больше, чем обычно. Футбольный сезон никого не щадил — Донни смог протиснуться ещё в самом разгаре матча, заняв место с самого края барной стойки, и уже под ночь сидел один за пятым стаканом пива, потягивая медленно, чтобы опьянение не ударило гадким молотом, и он смог допереться домой. С Мартой было покончено: эта мысль всё не умолкала, с ней он засыпал, и с ней же просыпался, теряясь в реальности, как в кошмарном сне: когда после сна в глазах размывались буквы, он боялся увидеть, что ему пришло очередное сообщение от одержимой сталкерши, решившей порушить ему жизнь снова — те ошмётки от неё, которые Джонни всё же смог собрать по пятам, склеивая так, чтобы не выглядели слишком уродливо. Поэтому, после выпивки ему часто легчало. Он порой даже боялся, что без пива не может уснуть, и, чтобы чувствовать себя в своей тарелке, ему обязательно нужен алкоголь, но стоило ему попасть в кровь — эта паранойя улетучивалась вслед за страхом. В тот вечер, перетёкший в ночь, под покровом желтоватого барного освещения, к Донни двинулся низкий стакан с колой и льдом. Судя по запаху, бурбона там было больше, чем того требовала барная карта — это был безумно крепкий и тяжёлый коктейль, от которого Данна бы сразу унесло. Он успел, не поднимая взгляда, заметить только сбитые костяшки на широкой мужской ладони, браслет на запястье, торчащий из-под рукава чёрной кожаной куртки. От него пахло улицей и какими-то приторными мужскими духами. Их было слишком много. Его было слишком много. — У меня вчера брат вышел замуж, — цокнув, начал низкий голос незнакомца, — А у тебя что стряслось? Донни неспеша поднял голову, чтобы поймать в ответ тяжёлый и напряжённый взгляд. Его будто допрашивали, и отвечать уже было тяжело. Парень просчитывал, сколько раз придётся сказать то или иное слово в разуме, чтобы вслух предложение выдалось не пьяной тирадой совсем уж обиженного жизнью придурка: — Обо мне здесь и так все знают… — он даже посмел улыбнуться, однако, лицо незнакомца даже не дрогнуло. — Я не местный. — Можете загуглить «Донни Данн», и всё сразу станет понятно… По правде говоря, внизу живота уже связалось неоднозначное чувство странного напряжения. Разбитые руки мужчины, — Донни присмотрелся, обе, — были пугающе огромными. Сам же Данн, поправив красную в клетку рубашку, прогнал во рту пивную слюну и сделал ещё один глоток. Пиво уже теплело, напоминая разве что… — Нет никакого дела до того, что пишут в интернете, — к Данну протянулась одна из ладоней, — Рубен Паллистер. — Донни Данн, как я уже сказал… — но руку охотно пожал. Она оказалась тёплой и сухой, чего не скажешь о взгляде самого Рубена. Он был прохладным, ровным и точным, иногда как у манекена. Только вот покрасневшая кожа вокруг глаз выглядела жутковато, будто ранее тот слишком много плакал. На самом деле, он мало был похож на часто рыдающего человека, чего уж не сказать о Донни. Он чувствовал себя запертым в клетке, когда Рубен к нему повернулся всем телом. Удивительно, как под ним не заскрипел барный стул, тело было внушительным и… тяжёлым. — А чего плохого в свадьбе твоего брата? Или вы были не так близки? — Данн смотрел на высохшую по краям бокала пенку и более не пытался всматриваться в черты странного, но, однако, заговорившего с ним человека. С ним многие порой заговаривали: и те, кто его знали, и те, кто нет — чаще всего, чтобы отвести душу. Но, опять же, Рубен не выглядел как тот, кто будет вытирать сопли об рубашку незнакомого человека. Он достал из кармана кожанки чёрный платок и вытер проступившую на разбитой костяшке кровь. Там, на средней, отходил кусок зажившей корки. Данн вспомнил этот вкус: немного горечи со сладкой примесью. Облизать медную монетку. Облизать костяшки Рубена? Данну нельзя пить. — Дело не в свадьбе. Я только недавно вышел из тюрьмы… снова. — Снова? — Да. — чуть злобнее выдал Паллистер. Донни, кивнув, заткнулся. Он допил пиво и тяжело выдохнул, оценивая состояние: голова мутная, тело пошатнётся, если/когда он поднимется. Откуда-то наполовину встал член, и, видимо, дома придётся закончить не им же начатое. Дом — это съёмная комната в паре кварталов отсюда. Просто попытка побыть в гордом, до смеха, одиночестве. Два раза? Два ли раза этот странный крупный мужик был в тюрьме? Или больше? И за что? За каннибализм? Немного пораздумав, Донни представил, как этот Рубен вгрызается в его худой бок, пытаясь оторвать часть, и как его зубы грубо впиваются в податливую и нежную кожу. Нежную — не потому, что Данн какой-то слишком залюбленный… Он вздохнул. — Я не… — Что? — тут же выдохнул Паллистер. И тут до него дошло, что он ничерта и не говорил. Он всё полоскал в собственной голове, и теперь ему нужно оправдываться. — Я говорю сам с собой. — тупо ляпнул Донни. Лучше уж быть придурком, нежели сказать честно о том, о чём он только что подумал. Он до сих пор ощущал на себе фантомные зубы беспорядочно осматривающего его Рубена. Огромное чёрное пятно на его белой салфетке с криво написанным номером. Чёрная гелевая ручка растеклась в его воображаемом кармане и измазала руку. Данн подумал, что, если прикоснётся к затылку Паллистера, то его пальцы покроет чёрная пыль. Он перепил. Ему пиздец. — Ты определённо выглядишь как парнишка, который на это способен. — Я на многое способен, — зачем-то вымямливает Данн, и потом только понял, что вскапывает себе могилу. На губах Паллистера расцветает широкая, ясная, как день где-то за границей Шотландии, улыбка. От таких улыбок нужно бежать, сломя голову, но Донни не планировал. Если бы даже предпринял попытку, то упал бы, споткнувшись, прямо в паре шагов от стойки. Рубен бы поднял его прямо за рубашку, как незадачливого школьника, и… — И на что, к примеру? — тихо спросил Рубен. Донни попытался встать, но его стул куда-то поехал, и он начал молиться о том, чтобы не разбить затылок: зажмурившись, он успел схватить себя за голову, но спустя секунду не услышал грохота ни стула, ни боль от собственного падения. Было лишь раздражение от того, что его горло перетянул воротник футболки, а рубашка впилась в тело и натянулась. Потом открыл глаза. Желаниям свойственно исполняться. Паллистер смотрел прямо на него, совершенно спокойно, но в какой-то момент подняв брови. Видимо, Донни моргнул. Чужая огромная рука держала его за одежду, не позволяя свалиться. — Спасибо. — вздохнул Данн. — Я провожу тебя. До дома. Взявшись за стойку, Данн облизал обсохшие губы. Обязательно нужно идти домой. Нужно идти туда в одиночестве. В эту мелкую комнатку, где можно закрыться на ключ и не выглядывать на улицу. Опьянение было сильным. Оно достигло той стадии, где один неверный шаг — и тебя унесёт в сторону, Данн это понимал, но осознавал с превеликим трудом. Он почти чувствовал, как его уже занесло несколько раз. Он даже представил, какие синяки, и где именно, он получит от этого короткого путешествия. — Я дойду сам, — Донни встал с места, поправил рубашку и вздохнул, проведя руками по лицу. Ему нужно было бы зайти в уборную, чтобы умыться, но тогда его бы, возможно, стошнило. — Не дойдёшь. — хмыкнув, Рубен накрыл его плечо полностью одной своей ладонью, — Поэтому я иду с тобой. На улице легче не стало. Данн захлебнулся прохладным воздухом после духоты бара и обвил рукой ближайший столб. В глазах помутнело, но он с радостью, почти до смеха, понял, что тошноты нет. А Рубен — есть. Он берёт его за шею, медленно притягивая к себе и бережно, почти нежно поглаживая по растрёпанным тёмным волосам. — Ну, чего ты, сопляк? Совсем хреново, а? Данн не знал, как реагировать. Внезапный прилив осточертевшего желания быть в чьих-то руках накрыл слишком сильно, и он размяк, как тряпичная кукла. Только вот всё очень. Быстро. Кончилось. Откуда-то Рубен знал, как именно его дверь замыкается на ключ. Он знал, где его выключатели, он рефлекторно нащупал один из них, когда они зашли в квартиру. Сначала он раскрыл губы Данна своими, призывно и слишком дико для первого раза. Он толкал его к стене несколько раз, как игрушку, и только на четвёртый смог вжать настолько, что Донни подумал, что сейчас сломается пополам. Он знал, что именно в этом месте шеи, слева, Донни нравится больше всего. Когда по ней ведут языком, а потом тихонько дуют прохладным воздухом, чтобы снова и снова покрыть мурашками. Донни с трудом мог думать. И видеть. Но слышать мог хорошо. — Как тебе нравится? Медленно, быстро? Грубо, жёстко? — у Паллистера был глубокий и густой голос. Глубокий. — М-м… — Данн не смог ничего ответить. Его уже толкнули на кровать и заставили стаскивать с себя осточертевшую рубашку. — Правильно. Мне абсолютно похуй, как тебе нравится, Донни. Данн помнил свои прошлые разы. Со всеми. С кем у него только не было, но этот… Такой физической силы его разум и тело никогда не испытывали. Казалось, что вся мощь, сконцентрированная в руках Рубена, ввинчивалась в Данна вместе с тем широким и достаточно большим членом, делая это медленно, с трудом и едва заметным количеством сплюнутой слюны. Кровать перестала быть такой, какой была раньше. Рубен, держа Данна за шею сзади, спихивал подушки, одеяло и постельное белье на пол вместе со шмотками. Он был слишком крупным для этого места. Эта комната его сдерживала, она его сковывала. Поэтому Донни выл себе в кулак. Он содрогался, как секс-игрушка, только разве что не мог закричать. Соседи вызвали бы полицию, но ему это нравилось. Ему нравилось, что Рубен мычит ему в уши, что от его напора всё ужасно болит. Но он не был под наркотой. Он был пьян, да, и всё перед глазами плыло, качалось, свивалось во что-то новое, но ему не было плохо. Даже несмотря на то, что Рубен был для него слишком большим, во всех смыслах, ему не терпелось кончить. Как только он был близок, то Рубен останавливался, зубами сжимая волосы на его затылке. Они хрустели, и этот звук был таким громким, что Донни всхлипнул, когда Паллистер начал кусать его голову. До этого Данн понятия не имел, что может от этого кончить. Что кто-то вообще может додуматься до такого. И что будет тянуться к грядушке кровати, сбегая от огромного шотландского мужика. Что будет задыхаться от того, насколько сильно, хоть и медленно, в него входят. Что это будет не акт насилия. Что этот мужик, на самом деле, чем-то на него похож… — Донни, да? — Паллистер повернул его к себе, широко улыбнувшись, — Посмотри на меня, пацан. Посмотри на меня… Склонившаяся набок голова, потное, прижатое к нему тело, мокрое и мощное, хоть и не доведённое до абсолюта. Громкое дыхание, нить слюны, стекающая по подбородку. Данн смотрел на Рубена так, словно его могли вот-вот убить. — Хороший мальчик. Паллистер улыбнулся одним уголком губ, с тихим рычанием кончив ему прямо на живот. И почему-то Данну понравилось. Ему понравился этот взгляд. Он значит всегда одно и то же — каждый раз. — Ты теперь мой, сопляк, — Рубен гладит его лицо мокрой ладонью и берёт за волосы всей пятернёй, — Или тебе больше по душе «оленёнок»?