Чудеса сонгкрана

Это был последний день Сонгкрана, когда неистовое веселье сменяется тихой, чуть уставшей нежностью. Солнце уже село за храмовые шпили, но Бангкок и не думал затихать — просто сменил водяные пистолеты на мерцание гирлянд и ритмичный бас, доносящийся из клубов на Тонгло. Пувин стоял у края импровизированной сцены с красным стаканчиком содовой. Он промок насквозь еще днем, но сейчас, в теплом влажном воздухе апреля, его черная шелковая рубашка почти высохла, прилипая к плечам только в тех местах, где на кожу падали капли с листвы. Он собирался уходить — шумная толпа уже не развлекала, а скорее утомляла. Именно в этот момент его взгляд уперся в спину человека, стоящего у палатки с жареными бананами. Белая хлопковая майка-алкоголичка, которая в сухом виде наверняка была просто скромной базовой вещью, сейчас превратилась в мокрую кальку. Ткань облепила торс так плотно, что Пувин мог пересчитать каждый позвонок на изгибе спины и, когда парень повернулся в профиль, чтобы взять заказ, — все шесть кубиков пресса. Черт возьми. Рельеф был невероятно четким, словно вырезанным резцом скульптора по мрамору. Мокрая белая ткань только подчеркивала тени между мышцами, делая картинку почти неприличной для общественного места. В голове Пувина, помимо его воли, пронеслась вереница образов, далеких от целомудренного празднования тайского Нового года. Мысли были настолько грязными и конкретными, что Пувин даже моргнул, прогоняя наваждение. Он тряхнул головой и сделал глоток содовой, но взгляд словно приклеился. Парень с кубиками тем временем заметно нервничал. Он взял свои бананы, но есть не стал. Вместо этого он скрестил руки на груди, пытаясь прикрыться, и сутулился, что было совсем несвойственно человеку с такой выправкой. Щеки его, подсвеченные красным фонарем палатки, пылали. Было видно, что он чувствует себя абсолютно голым посреди толпы, и что его идеальный пресс сейчас для него — проклятье, а не предмет гордости. Пувин усмехнулся уголком губ. Стесняется. Интересно. Обычно Пувин не был наглым. Но этот парень с горящими ушами и мокрым, просвечивающим торсом вызывал в нем странную смесь эстетического восхищения и хищного азарта. Упускать такой шанс было глупо. Пувин уверенно пересек пять метров, отделяющих его от палатки, и встал ровно напротив парня, загородив собой свет неоновой вывески. Тот вздрогнул и поднял глаза. Взгляд у него был испуганный и оборонительный, как у большого, красивого пса, которого застукали за постыдным поступком. — Ты, наверное, хочешь провалиться сквозь землю? — спросил Пувин без предисловий, кивая на мокрую майку. Понд сглотнул и еще сильнее ссутулился. — Эта дурацкая палатка... ребенок выстрелил из водяного пистолета прямо в упор, когда я отвернулся, — пробормотал он, глядя куда-то в район пуговиц на рубашке Пувина. — Я не эксгибиционист. — Заметно, — Пувин не смог сдержать легкой, дразнящей улыбки. — Хотя при такой-то форме... мог бы и не стесняться. Парень покраснел еще гуще. Пувин понял, что если продолжит пялиться на мокрую ткань, парень сейчас просто сбежит в ближайший переулок. — Держи. Пувин расстегнул пару пуговиц и одним движением стянул с себя свою свободную черную рубашку. Под ней у него была только черная майка и его собственная кожа, покрытая легким загаром и мелкими каплями пота. Он протянул рубашку стеснительному молодому человеку. — Ты... серьезно? — он недоверчиво уставился на предложенную одежду. — Ты же сам останешься... — А что? — Пувин широко улыбнулся, сверкнув глазами. — Я не настолько рельефный, чтобы стесняться. Могу позволить себе гулять так. Понд прыснул от смеха, и это напряжение, висевшее между ними, немного спало. Он взял рубашку. Ткань пахла дорогим кондиционером и сандаловым деревом. — Спасибо, — тихо сказал парень, быстро натягивая черный шелк поверх своей позорно прозрачной майки. Рубашка Пувина, которая была ему слегка великовата, пришлась незнакомцу впору, и выглядело это невероятно стильно и уютно. Парень в рубашке сразу перестал сутулиться, расправив свои широкие плечи. — Вот, другое дело, — одобрил Пувин. — Теперь ты выглядишь не как жертва нападения детей с водяными пистолетами, а как мой гость на вечеринке. Меня, кстати, Пувин зовут. Тот, поправляя воротник, который касался его шеи, наконец-то посмотрел прямо в глаза Пувину. Взгляд его перестал быть испуганным — теперь в нем читалось любопытство и легкий вызов. — Понд, — представился он. — И я не ношу чужие вещи просто так. Я за рубашку в долгу. — О, вот как? — Пувин сделал шаг ближе, почти касаясь теперь уже черной ткани на груди Понда. Влажный жар улицы, казалось, сконцентрировался в сантиметре между их телами. — И чем же ты планируешь отдавать долг? Понд чуть наклонил голову, и на его губах заиграла улыбка, которая не вязалась с образом застенчивого парня, прячущего пресс. Пахнуло опасностью. — Для начала, наверное, угощу тебя ужином, — сказал Понд, протягивая Пувину еще теплый кулек с жареными бананами. — А там посмотрим. Вдруг ты и без кубиков... захочешь узнать меня поближе. Пувин взял из кулька один банан, надкусил и задумчиво прожевал, не сводя глаз с Понда. Уличный фонарь бросал на лицо парня теплый золотистый свет, и теперь, когда Понд перестал сутулиться и стесняться, Пувин наконец-то разглядел его по-настоящему. Резкая линия челюсти, чуть припухшие губы и глаза — темные, глубокие, с искорками вызова, которые появились только что и совершенно преобразили его из смущенного незнакомца в кого-то опасного и чертовски привлекательного. — Знаешь, Понд, — Пувин облизал пальцы, и взгляд парня невольно проследил за этим движением, — ужин звучит заманчиво. Но у меня встречное предложение. Понд приподнял бровь, скрестив руки на груди — теперь уже не для того, чтобы спрятаться, а откровенно красуясь. Чёрная рубашка Пувина натянулась на его плечах, и выглядело это до неприличия хорошо. — Какое? — Здесь через два переулка есть один бар на крыше. Тихо, почти нет туристов, и коктейли там делают так, что даже моя бабушка их бы одобрила, — Пувин шагнул назад, маня за собой. — И, что гораздо важнее, там есть сушилка для рук в туалете. Спасёт твою гордость быстрее, чем моя рубашка. Понд тихо рассмеялся. Смех у него оказался низким, грудным, совершенно не вязавшимся с тем смущённым образом, который Пувин увидел несколько минут назад. — Ты всегда такой... заботливый с незнакомцами? — Только с теми, у кого пресс как из рекламы спортивного питания, — парировал Пувин, разворачиваясь и направляясь в сторону узкой улочки, уходящей вглубь от главной дороги. — Ну, ты идёшь? Понд секунду помедлил, глядя на его спину — на лопатках блестели капли влаги от вечерней духоты. Затем Понд выбросил пустой кулёк в урну и нагнал Пувина в два широких шага. Они шли молча, но это молчание не было неловким. Оно было наэлектризованным, как воздух перед грозой. Их плечи иногда соприкасались — узкий тротуар не оставлял выбора, — и каждый раз Понд чувствовал тепло кожи Пувина даже сквозь ткань рубашки. Чужой рубашки. Которая пахла незнакомцем, но уже начала пропитываться его собственным запахом. От этой мысли почему-то перехватывало дыхание. Бар действительно оказался спрятан за неприметной дверью с облупившейся зелёной краской. Узкая лестница вела наверх, и с каждым шагом шум Сонгкрана становился всё тише, пока не превратился в далёкий приглушённый ритм, похожий на сердцебиение спящего города. На крыше было почти пусто. Пара тусклых лампочек, несколько столиков под полосатым навесом, пальмы в кадках и вид на бесконечное море городских огней. Бармен — пожилой мужчина с седыми усами — кивнул Пувину как старому знакомому. — Два «Сонгкран санрайз», дядюшка, — заказал Пувин, усаживаясь за угловой столик. — И пожалуйста, скажи, что у вас работает сушилка. — Работает, — хмыкнул бармен, окидывая Понда понимающим взглядом. — Сонгкран, да? — Сонгкран, — вздохнул Понд, присаживаясь напротив. Пувин откинулся на спинку стула, наблюдая, как Понд осматривается. В этом тусклом свете черты его лица стали мягче, но острее одновременно — игра теней делала своё дело. Поймав взгляд Пувина, Понд вдруг улыбнулся уже знакомой, чуть дерзкой улыбкой. — Что? Оцениваешь свою работу? Ты же меня одел. — Я тебя разул бы с не меньшим удовольствием, — не успев подумать, выпалил Пувин, и на секунду сам удивился собственной смелости. Понд на это ничего не ответил. Просто взял со стола маленькую подставку для салфеток и начал вертеть её в пальцах, глядя на Пувина с тем самым выражением лица, от которого в голову лезли совершенно нецеломудренные картинки. Коктейли принесли быстро — высокие стаканы с градиентом от густо-оранжевого до прозрачно-жёлтого, украшенные цветком жасмина. Пувин пододвинул один к Понду. — Попробуй. Здесь добавляют сироп из маракуйи и немного чили. Жжёт, но сладко. Понд сделал глоток, не разрывая зрительного контакта. Его кадык дёрнулся, когда он сглотнул. Затем Понд чуть поморщился от остроты и облизал нижнюю губу. — Вкусно, — признал он. — Но теперь мой долг вырос. Сначала рубашка, теперь коктейль. Придётся отрабатывать серьёзнее. Пувин ухмыльнулся, подаваясь вперёд и ставя локти на стол. — Вот и расскажи, Понд, — понизив голос почти до шёпота, сказал он, — чем ты вообще занимаешься, когда не прячешь свои шесть кубиков от детей с водяными пистолетами? Понд отставил стакан, сложил руки перед собой на столе и подался навстречу. Их лица теперь разделяло не больше тридцати сантиметров, наполненных ароматом жасмина и чего-то пряного. — Я тренер по муай-тай. У меня свой зал в районе Ари. В голове Пувина мгновенно сложилась картинка: этот торс, эти плечи, эта хищная грация в движениях... и внезапно всё встало на свои места. — Серьёзно? Я должен был догадаться. Ты двигаешься, как... — Пувин осёкся, подбирая слово. — Как? — Как тот, кто знает, куда и как ударить. Понд улыбнулся уже совсем иначе — тепло, почти интимно. — Я не дерусь за пределами ринга, если ты об этом. Но если ты напрашиваешься на спарринг... — он выдержал паузу, — я мог бы дать тебе персональный урок. У Пувина пересохло в горле. Он отпил ещё коктейля, чувствуя, как чили обжигает горло, а мысли снова сворачивают куда-то не туда. — Персональный урок, — медленно повторил он. — А тебе не кажется, Понд, что мы пропускаем несколько этапов? Обычно сначала ужин, потом свидание, а потом уже... персональные уроки. — Ну, — Понд развёл руками, и рубашка снова предательски натянулась на груди, — мы уже пьём коктейли. Считай, что свидание началось. Можешь даже позвонить маме и сказать, что задержишься. Пувин рассмеялся в голос — не сдерживаясь, запрокинув голову. Давно ему не было так легко и одновременно так жарко с кем-то. — Знаешь что, Понд из района Ари? — отсмеявшись, сказал он и пододвинул свой стакан так, чтобы чокнуться с его стаканом. — Давай договоримся. Сначала ты идёшь в туалет, сушишь эту несчастную майку и возвращаешь мне рубашку. А потом мы закажем ещё по коктейлю, и ты расскажешь мне, чем опасен человек, который умеет бить локтями, но краснеет, когда на него пялятся. Понд поднял стакан, принял тост, и в его глазах заплясали бесенята. — Договорились. Только угадай, что будет, если я не захочу возвращать рубашку? Пувин наклонил голову, изображая глубокую задумчивость, хотя его пульс зашкаливал. — Тогда, Понд, мне придётся пойти с тобой домой и снять её лично. Понд ничего не ответил. Просто встал, поправил чёрный шёлк на плечах и направился в сторону туалета. У самой двери он обернулся и бросил через плечо: — Жди. Я быстро. И Пувин остался сидеть за столиком, глядя ему вслед, чувствуя, как ветер с реки Чаупхрая холодит разгорячённую кожу, и понимая, что этот Сонгкран определённо стал лучшим в его жизни. Пувин честно пытался усидеть на месте. Он отпил еще глоток коктейля, посмотрел на огни города, проверил телефон — ни одного нового сообщения. Прошло, наверное, минуты три, не больше. Но ожидание вдруг стало невыносимым. В голове снова и снова прокручивался образ: Понд, уходящий к туалету, его широкая спина, обтянутая чёрным шёлком, и то, как рубашка чуть сползла с одного плеча, когда он толкнул дверь. И ещё этот взгляд через плечо. Приглашающий. Вызывающий. — Да к чёрту, — пробормотал Пувин, резко поднимаясь. Бармен — дядюшка с седыми усами — проводил его понимающей усмешкой, но ничего не сказал. За годы работы он повидал достаточно парочек, которые не могли дотерпеть до конца вечера. Туалет в баре оказался на удивление приличным: тусклый свет, большое зеркало, чистый кафель и гудящая на стене сушилка для рук. Дверь была приоткрыта — Понд явно не ожидал вторжения. Пувин вошёл бесшумно, благодаря мягким кедам. Понд стоял к нему спиной, чуть наклонившись к сушилке. Белая майка была уже на нём — он успел переодеться, пока рубашка Пувина висела на крючке рядом. Понд держал край влажной ткани под потоком горячего воздуха, и мышцы на его спине чуть заметно перекатывались при каждом движении. Пувин не думал. Он просто действовал. Два шага — и он прижался к спине Понда, обхватывая его руками. Ладони легли на живот, прямо поверх всё ещё чуть влажной белой ткани. Сквозь неё проступал тот самый рельеф, который сводил Пувина с ума весь вечер, и теперь он наконец мог почувствовать его — не просто увидеть, а ощутить кончиками пальцев. Твёрдые мышцы под мягкой, чуть прохладной от воды тканью, горячая кожа под ними. Понд вздрогнул от неожиданности, его спина напряглась на секунду, но он не оттолкнул Пувина. Не отшатнулся. Вместо этого он замер, и Пувин услышал, как его дыхание сбилось. — Майка всё ещё мокрая, — прошептал Пувин прямо в ухо Понду, касаясь губами мочки. Его ладони медленно двинулись вверх, ощупывая каждую линию пресса, каждую ложбинку между мышцами. — А я подумал... Просто проверить? Проверить, как ты тут справляешься. Понд выдохнул — низко, с едва слышным стоном. Его рука отпустила край майки и легла поверх ладони Пувина, останавливая её движение, но не убирая. — Ты нарываешься, — голос Понда прозвучал ниже обычного, хрипловатый и опасный. — Я же сказал, я тренер по муай-тай. Я могу тебя... обезвредить. — Обезвредь, — выдохнул Пувин, ещё сильнее прижимаясь грудью к его спине и ведя ладонями обратно вниз, к кромке майки. — Только не притворяйся, что тебе это не нравится. Понд резко развернулся. Это произошло так быстро, что Пувин не успел среагировать. Одно текучее движение — и вот уже спина Пувина впечаталась в прохладный кафель стены, а руки Понда оказались по обе стороны от его головы, запирая в ловушку. Влажная белая майка обтянула грудь Понда, и с такого расстояния Пувин видел всё: как вздымается его грудная клетка, как блестят капли влаги на ключицах, как потемнели его глаза. — Кто сказал, что мне не нравится? — Понд наклонился ближе, почти касаясь губами губ Пувина. — Просто я предпочитаю быть сверху. В тесной кабинке туалета стало невозможно жарко. Где-то на заднем плане всё ещё гудела сушилка, бросая тёплый воздух им на ноги. Пувин смотрел снизу вверх на Понда, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и думал, что эти шесть кубиков, которые он теперь ощущал всем телом, — определённо лучшее, что случалось с ним за последние годы. — Ну, — прошептал он, поднимая руку и кладя ладонь Понду на грудь, прямо поверх мокрой майки, — я не против. Но мою рубашку ты всё равно вернёшь. Она моя любимая. Понд нависал над ним, упираясь руками в стену по обе стороны от головы Пувина, и в тусклом свете туалетной лампочки его влажная белая майка казалась почти светящейся. Капли воды всё ещё блестели на его ключицах, и Пувин, не в силах сопротивляться желанию, протянул руку и провёл пальцем по одной из капель, стирая её с кожи. — Ты не ответил, — прошептал Пувин, хотя голос его прозвучал гораздо увереннее, чем он себя чувствовал. — Насчёт рубашки. Понд издал короткий смешок и чуть качнул головой, отбрасывая влажные пряди волос с глаз. — Твоя рубашка, — медленно произнёс он, опуская взгляд на губы Пувина, — сейчас висит на крючке в двух шагах от тебя. Ты пришёл сюда не за рубашкой. — Правда? — Пувин изогнул бровь, хотя его ладонь всё ещё лежала на груди Понда, ощущая, как быстро бьётся его сердце. — А за чем же? Вместо ответа Понд сократил последние сантиметры между ними. Поцелуй получился не нежным — голодным, жадным, каким-то отчаянным, словно они оба ждали этого с того самого момента у палатки с жареными бананами. Понд целовался так же, как двигался — уверенно, сильно, не оставляя пространства для сомнений. Одна его рука переместилась со стены на затылок Пувина, запутываясь пальцами в волосах и чуть оттягивая голову назад, чтобы углубить поцелуй. Пувин застонал ему в губы — тихо, почти неслышно, — и его руки наконец ожили. Он обхватил Понда за талию, притягивая ближе, и теперь между их телами не осталось ни сантиметра свободного пространства. Мокрая майка Понда тут же намочила и без того тонкую ткань майки Пувина, но это было совершенно неважно. Важны были только горячие губы, сильные руки и чужое дыхание, сбившееся и неровное. Понд оторвался первым — всего на секунду, чтобы глотнуть воздуха и посмотреть Пувину в глаза. Его зрачки расширились настолько, что радужка казалась тонким тёмным ободком. — Здесь слишком тесно, — выдохнул он. — Мне нравится тесно, — возразил Пувин, но Понд уже схватил его за запястье и потянул прочь из туалетной кабинки. Они вывалились в коридор, едва не сбив стойку с чистыми полотенцами, и Понд, не выпуская руки Пувина, направился к пожарной лестнице в конце коридора. Пувин не сопротивлялся. Он просто смотрел на широкую спину в мокрой белой майке, на то, как перекатываются мышцы под кожей, и думал, что готов идти за этим человеком куда угодно. Пожарная лестница вывела их на крошечный балкончик, зажатый между стенами двух зданий. Здесь было темно, только свет из окон соседних домов падал неровными жёлтыми квадратами на бетонный пол. Внизу шумел ночной Бангкок, но здесь, на высоте пятого этажа, они были словно в другом мире. Понд развернулся, прижал Пувина к перилам и снова поцеловал — теперь медленнее, глубже, но от этого не менее жадно. Его руки легли на бёдра Пувина, сжимая сквозь джинсы, и Пувин в ответ закинул руки ему на плечи, притягивая ближе. — Знаешь, — пробормотал Пувин, когда Понд переместился поцелуями на его шею, — я обычно не целуюсь с незнакомцами на пожарных лестницах. — Я тоже, — ответил Понд, не отрываясь от своего занятия. Его губы нашли особенно чувствительное место за ухом, и Пувин вздрогнул. — Но ты сам сказал, что мы пропускаем этапы. — Это было ещё до того, как ты впечатал меня в стену. Понд на секунду отстранился и посмотрел на него — уже не хищно, а скорее изучающе. В этом тусклом свете, с растрёпанными волосами и припухшими от поцелуев губами, он выглядел не опасным тренером по муай-тай, а просто молодым парнем, который тоже не ожидал, чем обернётся этот вечер. — Ты в порядке? — спросил он, и в его голосе прозвучала неожиданная забота. — Я не слишком...? — Слишком? — переспросил Пувин с нервным смешком. — Понд, если ты сейчас остановишься, я тебя ударю. И поверь, хоть я и не тренер по муай-тай, я умею бить. Понд улыбнулся — той самой тёплой, почти интимной улыбкой, которую Пувин уже видел за столиком. Он убрал руки с бёдер Пувина и вместо этого взял его лицо в ладони — нежно, почти благоговейно. — Я не остановлюсь, — сказал он тихо. — Но давай хотя бы узнаем фамилии друг друга, прежде чем продолжим. Пувин расхохотался — и звук этот разнёсся по пожарной лестнице, отражаясь от кирпичных стен. — Тансакъюен, — сказал он, отсмеявшись. — Пувин Тансакъюэн. Архитектор. Люблю очень острый том-ям, старые фильмы и красивых парней, которые сначала стесняются своих кубиков, а потом прижимают меня к стенам. Понд всё ещё держал его лицо в ладонях, поглаживая большими пальцами скулы. — Лертраткосум, — ответил он. — Наравит Лертраткосум. Тренер по муай-тай. Люблю пробежки на рассвете, уличную еду и наглых архитекторов, которые отдают свои рубашки незнакомцам, а потом зажимают их в туалетах. — Кажется, — прошептал Пувин, подаваясь вперёд и касаясь губами уголка его рта, — это начало чего-то прекрасного. — Кажется, — согласился Понд и поцеловал его снова. На этот раз поцелуй был другим — не жадным и торопливым, а медленным, изучающим, словно они пробовали друг друга на вкус и понимали, что хотят ещё. Ветер с реки доносил до них запах жасмина и жареного мяса, где-то вдалеке всё ещё играла музыка Сонгкрана, а над городом загорались первые зарницы — предвестники скорого апрельского дождя. — Понд? — прошептал Пувин между поцелуями. — М? — Моя рубашка. Она всё ещё в туалете. Понд замер, а потом уткнулся лбом в плечо Пувина и рассмеялся — тем самым низким грудным смехом, от которого у Пувина подкашивались колени. — Ты невыносим, — сказал Понд, поднимая голову. В его глазах плясали искры веселья. — Я принесу твою чёртову рубашку. Но при одном условии. — Каком? — Ты дашь мне свой номер. И согласишься на свидание. Настоящее. С ужином, прогулкой по парку и, возможно, ещё одним поцелуем на пожарной лестнице, но только после того, как мы хотя бы раз нормально поговорим. Пувин сделал вид, что задумался, хотя внутри у него всё пело. — Только при одном условии, — повторил он слова Понда. — Каком же? — Ты наденешь мою рубашку на это свидание. В сухом виде она выглядит даже лучше. Понд закатил глаза, но улыбка его стала ещё шире. — По рукам. Они вернулись в бар через десять минут, держась за руки. Дядюшка-бармен молча поставил перед ними ещё по коктейлю и подмигнул — мол, я всё понимаю. Пувин забрал свою драгоценную чёрную рубашку, которая всё ещё хранила слабый запах Понда, и аккуратно сложил её на коленях. Они просидели в баре до самого закрытия, болтая обо всём на свете. Пувин узнал, что Понд с детства занимается муай-тай, что его отец тоже был тренером, а сам он трижды становился чемпионом региона, прежде чем уйти в преподавание. Понд узнал, что Пувин проектирует жилые дома и мечтает построить собственный дом где-нибудь у моря, и что в детстве он до ужаса боялся воды, пока не научился плавать в пятнадцать лет. В три часа ночи, когда бар закрылся, они стояли на тротуаре перед входом, и город вокруг них наконец затих. Сонгкран официально закончился. Понд держал Пувина за руку и смотрел на него так, словно не хотел отпускать. — Я вызову тебе такси, — сказал он. — А ты? — Я живу в десяти минутах пешком. Пробегусь. Пувин хотел было возразить, предложить поехать вместе, но что-то его остановило. Возможно, понимание того, что эта ночь была идеальной именно потому, что они не стали торопиться. — Тогда пиши, когда доберёшься, — сказал он. — Обязательно. Понд наклонился и поцеловал его — мягко, нежно, почти целомудренно — и в этом поцелуе было обещание. Обещание того, что всё только начинается. Такси приехало через три минуты. Пувин сел на заднее сиденье, назвал адрес и, уже отъезжая, обернулся. Понд стоял на тротуаре, засунув руки в карманы, и смотрел вслед машине. Телефон Пувина завибрировал. «Добрался. Рубашку постираю и верну на первом свидании. П.» Пувин улыбнулся, откинулся на сиденье и закрыл глаза. В голове всё ещё кружились образы этой ночи: мокрая белая майка, шесть кубиков пресса, тёплый смех, поцелуи на пожарной лестнице и обещание новых встреч. Сонгкран закончился. Но для них всё только начиналось.