Поездка рассчитанная для нас двоих

Дорога тянулась уже больше часа. За окном мелькали зелёные холмы, редкие домики и бесконечное небо. Патрулевоз мягко покачивался на ухабах, и почти все щенки дремали. Крепыш мягко посапывал, уткнувшись в свои лапы. Скай свесила лапу с верхнего яруса и что-то бормотала во сне. Рокки тихо вторил Крепышу, свернувшись калачиком. Робопес, как всегда сосредоточенный, вёл машину с лёгкой улыбкой на роботизированной морде. Райдер спал, и иногда вздрагивал во сне. Зума и Эверест прижались к друг другу, и спали, обнявшись Маршалл не спал. Он лежал с закрытыми глазами, голова по-прежнему покоилась на плече Гончика, но внутри у него всё кипело. Как чайник. Как тот самый чайник, с которым его недавно сравнивали. Потому что Гончик сказал: «Я тебя люблю». Эти три слова крутились в голове у далматинца как заевшая пластинка. «Я тебя люблю». И лапа Гончика поверх его лапы до сих пор грела — даже спустя час. И поцелуй в макушку, который Гончик, наверное, думал, что никто не заметил. Но Маршалл не спал тогда. Он всё чувствовал. Каждое прикосновение. И теперь, когда Гончик сам задремал — голова чуть откинулась назад, дыхание стало ровным и глубоким, овчарка выглядела почти беззащитной — Маршалл вдруг осознал, что хочет сделать что-то смелое. То чем он сможет гордиться Впервые за всё время. Обычно это Гончик его целовал. В нос. В лоб. В макушку. Нежно, терпеливо, словно говоря: «Ты справишься, я рядом». А Маршалл только краснел, пищал и убегал — или падал. Чаще падал. Но сейчас... Сейчас Гончик спал. Никто не смотрел — ну, почти никто. Рокки спал. Крепыш храпит. Скай в своих облаках сна. Робопес смотрит на дорогу. Маршалл осторожно приоткрыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Лапы вспотели. Он чувствовал себя так, будто собрался обезвредить бомбу, а не просто... Не просто поцеловать собственного парня. — Ты просто пятнистый трус, — прошептал он сам себе еле слышно. И вправду, как только дело касалось отношений с Гончиком, то он боялся настолько, насколько не боялся на задании с высотой. Но трус он или нет? Он же спасатель. Он в огонь лезет. Он из-под завалов достаёт. Он даже Крепыша однажды на себе тащил, а Крепыш тяжёлым даже не показался. Вообще без понятия, может он на диету сел? Или он стал сильнее. Неважно Поцеловать Гончика должно быть легче, чем тащить Крепыша. Маршалл глубоко вздохнул. Выдохнул. Ещё раз. Снова осмотрелся, тишина, никто не смотрит. Гончик не шевелился. Ресницы чуть подрагивали — значит, снилось что-то хорошее. Морда у овчарки была спокойной, почти расслабленной, без обычной хитринки в глазах. Маршалл медленно, очень медленно приподнял голову с его плеча. — Осторожно, — беззвучно прошептал он сам себе. Чемоданчик под лапой не поехал — уже успех. Хвост замер неподвижно — не сбил ничего. Гравитация, кажется, взяла паузу на время Далматинец потянулся вверх. Сначала он хотел поцеловать в щёку. Безопасно. Тепло. Просто «спасибо, что ты есть». Но потом увидел губы Гончика. Чуть приоткрытых во сне. Далматинец мгновенно покраснел, но сдержал пыл. И понял, что щека — это не то. — Будь что будет, — выдохнул Маршалл и прикоснулся губами к губам овчарки. Их губы встретились, в мягком поцелуе. Молочный коктейль от Маршалла разило в воздухе. Один короткий миг. Самый быстрый поцелуй в истории. Мягкий, несмелый и пахнущий чем-то сладким — то ли сахарной косточкой, то ли просто запахом самого Маршалла. Он тут же отпрянул назад, вжался в сиденье и замер. Понимая что наверное совершил ошибку. Сердце теперь колотилось где-то в ушах. Лапы дрожали. Весь он горел так, будто его только что вытащили из пожара. Гончик не проснулся. Или сделал вид, что не проснулся. Потому что на губах овчарки появилась лёгкая, едва заметная улыбка. Маршалл этого не увидел — он закрыл глаза и притворился, что спит. Очень убедительно. Прямо аж храпеть начал. Фальшиво, но старательно. Прошло секунд десять. — Маршалл — кто то прошептал. Голос Гончика Голос Гончика был тихим, хрипловатым со сна — и совершенно невозмутимым. Маршалл не ответил. Продолжал делать вид, что спит. Храп стал громче и более неестественным. — Марш, я знаю, что ты не спишь. Твой храп звучит как будто ты объелся мыльными пузырями. Далматинец замер. Глаза открывать не стал — вдруг это обман? — И ты покраснел даже ушами. У тебя уши красные, Маршалл. Это было правдой. Пятнистые уши горели так, что даже ощущалось как тепло камина в хижине около леса — Ничего не красные, — пробормотал Маршалл, не открывая глаз. Зря. — Красные. — Не красные. — Краснее, чем твоя форма. Маршалл наконец приоткрыл один глаз. Гончик смотрел на него с той самой хитринкой, которая никуда не делась даже после сна. И на губах — да, точно — застыла улыбка. — Ты... ты спал, — выдавил Маршалл. — Уже нет. Угадай что меня разбудило — Ты не мог... ты не должен был... — Не должен был что? Проснуться от того, что меня поцеловал самый красивый и милый щенок в патруле? — Гончик приподнял бровь. Маршалл издал звук, похожий на писк чайника. Тот самый. Закипающий. — Я не... я просто... это случайно! — Случайно? — Гончик прищурился. — Ты случайно приподнял голову, случайно посмотрел на мои губы, случайно поцеловал и случайно покраснел так, что теперь похож на далматинскую клубничку? — Я похож на что? — На клубничку. Пятнистую. Красную. Сладкую. — Гончик!!! — Тш-ш-ш, — овчарка приложила лапу к его губам. — Все спят. Не буди. Маршалл зыркнул по сторонам. Крепыш и правда храпел в своей позе «мордой в лапы». Скай свесила уже две лапы. Зума с Эверест прижались друг к другу и тихо сопели. Рокки, который уже видел двенадцатый сон. Робопес поймал в зеркале взгляд Маршалла и подмигнул. Маршалл мысленно застонал. Все всё поняли. Все. — Гончик, — прошептал он умоляюще, — пожалуйста, не надо сейчас... — Что «не надо»? — Не надо меня дразнить. Я и так... я первый раз... я никогда... Гончик вдруг стал серьёзным. Совсем. Хитринка исчезла, уступив место чему-то мягкому и тёплому. — Знаю, — тихо сказал он. — Поэтому я и молчал. Думал, ты сбежишь, если сразу открою глаза. Маршалл моргнул. — Ты... ты специально притворялся, что спишь? — Специально. — Гончик!!! — Тш-ш-ш. — Овчарка снова прижала лапу к его губам, но на этот раз не убрал. Оставил. Прикосновение было лёгким, почти невесомым. — Я хотел посмотреть, что ты сделаешь. И ты не сбежал. Ты украл поцелуй. Мой пятнистый воришка. Маршалл хотел что-то сказать, но не мог. Потому что лапа Гончика всё ещё лежала на его губах. А потом овчарка убрала лапу — и вместо неё поцеловал сам. Долго. Медленно. Так, чтобы Маршалл запомнил каждую секунду. Голова закружилась даже — А теперь у тебя украли обратно, — прошептал Гончик, отстранившись. — Счёт один-один. Маршалл сидел с закрытыми глазами и открытым ртом. Он не двигался. Не дышал. Кажется, у него отключились все системы, кроме одной — та, которая отвечала за покраснение, работала на полную мощность. — Марш? Ты там живой? — Я... — голос сел. Маршалл прочистил горло. — Я хочу ещё. — Чего? — Счёт. Сделать два-один. Гончик засмеялся — тихо, чтобы не разбудить остальных, но так искренне, что у Маршалла сердце пропустило удар. — Потом, — пообещал Гончик и снова притянул пятнистого к себе на плечо. — Дорога ещё долгая. Твои кражи я не лимитирую. Маршалл уткнулся носом в шею овчарки и улыбнулся — так широко, что щёки заболели. Гравитация сегодня была на его стороне. Он ничего не уронил. Ни на кого не упал. И даже украл поцелуй. А впереди была ещё целая дорога.