Прах и терновник

До особняка они добрались без приключений — если не считать того, что Пьяная Дорога снова попыталась увести их в болото, Никт обозвал её «бесхребетной грунтовкой», а изгородь (которая теперь сопровождала их вездесущим шорохом корней под землёй) вступилась за честь местных троп и заявила, что Никт «сам бесхребетный, потому что у него костей нет». — Зато у меня есть крылья, — парировал Никт, перепрыгивая с плеча Агаты на ветку терновника и обратно. — И харизма. А у тебя — только колючки и скверный характер. — Мои колючки, между прочим, спасли твою драгоценную ведьму! — прошелестела изгородь из придорожных зарослей. — А ты что сделал? Сидел на флюгере и острил! — Я проник в её разум! Я провёл её через ментальные ловушки! Я, если хочешь знать, чуть не поседел! Хотя я и так чёрный. — Ты не чёрный, ты — отсутствие цвета. Это разные вещи. — Ах ты, ботанический огрызок! — Хватит! — рявкнула Агата, потирая висок. — Вы хуже, чем дисциплинарный комитет. Мы почти на месте. Заткнитесь оба. Особняк вырос перед ними из тумана — всё такой же чёрный, остроконечный, с пустыми глазницами окон и флюгером без кота. Печать Ковена на двери мерцала ровно, безучастно. Ей, казалось, не было никакого дела до трёх существ, стоящих на пороге, и одного живого ключа, который Агата сжимала в ладони. — Ну, — сказала Сибил, останавливаясь в нескольких шагах от крыльца. — Давай. Открывай. Агата поднялась по ступеням. Ключ в её руке пульсировал — тепло, ритмично, как сердце маленького зверька. Она поднесла его к двери. Ничего не произошло. Она поднесла ближе. Ещё ближе. Провела ключом по дереву, по рунам, по металлическим петлям. Ключ светился, но дверь не реагировала. — В чём дело? — Агата нахмурилась. — Должна быть... должна быть скважина. Замочная скважина. Или руна-приёмник. Или... Она осмотрела дверь. Гладкое дерево. Рунные цепочки. Серебристое свечение печати. Никакой скважины. Никакого углубления. Никакого намёка на механизм. — Тут некуда вставлять ключ, — сказала она. — Звучит как название для мемуаров твоего отца, — пробормотал Никт. — Никт! — Что? Я нервничаю. Я, когда нервничаю, становлюсь особенно остроумным. Это защитная реакция. — Он перелетел на дверной косяк и принялся ощупывать его лапками. — Та-а-ак. Печать Ковена. Стандартная. Серебряная вязь. Запрет на проникновение для всех, кроме... ну, тут написано «кроме поручителя». Поручитель — это ключ. Ключ у нас есть. Но дверь... — Дверь — дура, — прошелестела изгородь. — Я всегда это говорила. Ещё когда Морвенна её ставила. Говорила я ей: «Морвенна, поставь нормальную дверь, с ручкой, со скважиной, чтобы честные растения могли в неё прорасти при случае». А она: «Нет, мне нужна магическая защита». И вот результат. Магия есть — толку нет. — Погоди, — Агата повернулась к изгороди. — Ты была здесь, когда бабушка ставила дверь? Ты должна помнить, как она открывается. — Конечно, помню, — прошелестела изгородь. — Нужно... нужно... — Ветки замерли. Листья дрогнули. — Нужно... — Что «нужно»? — Я не помню. — Как это — не помнишь?! — Я помню, что помнила! — возмущённо зашелестела изгородь. — Ещё минуту назад помнила! А теперь — пусто. Как будто кто-то выдернул воспоминание. Вот с этого места, — одна ветка указала на участок коры, — и до этого. Тут была мысль. А теперь её нет. Агата перевела взгляд на Никта. Тот перестал ощупывать косяк и замер. — Никт? Ты ведь должен знать. Ты — фамильяр. Ты связан с домом. — Я... — Никт моргнул. Зелёные глаза на мгновение погасли. — Я знал. Точно знал. Твоя прабабка мне объясняла. Там был какой-то фокус с ключом. Или не с ключом. Или... — он встряхнул головой, как собака, отряхивающая воду. — Проклятие! У меня в голове — туман. Настоящий туман. Как будто кто-то залез в мои мысли и переставил мебель. — Это заклинание, — тихо сказала Сибил. — На двери. Оно не просто запирает. Оно оморочивает. Всех, кто связан с домом. Всех, кто знает секрет. Они не могут тебе помочь. Они забыли. — Надолго? — спросила Агата. — Не знаю. Может, на минуты. Может, на часы. Может... — Может, навсегда? — прошелестела изгородь. — Очень в духе Морвенны. Она обожала необратимые заклинания. — Заткнись! — рявкнул Никт. — Ничего не навсегда! Я сейчас... я сейчас вспомню. Нужно просто сосредоточиться. — Он зажмурился. Наморщил лоб (насколько это возможно для существа с лисьей мордой). Издал звук, похожий на скрип несмазанной петли. — Нет. Бесполезно. Там пустота. Как в голове у Мрачнокорней, когда речь заходит о хороших манерах. — То есть ты не можешь помочь, — сказала Агата. — Я могу помочь! Я просто... временно дезориентирован! Это другое! — Это то же самое, только звучит умнее, — прошелестела изгородь. — Ты бесполезен. — Я бесполезен?! — Никт взвился в воздух, расправил перепончатые крылья и завис перед ближайшим кустом терновника. — Я — древний фамильяр! Я видел, как Корнуоллы рождаются и умирают! Я проникал в разум моей ведьмы и сражался с ментальными ловушками! А ты — что? Ты — растение! Ты даже двигаться не можешь! — Я спасла Агату из подвала! — прошипела изгородь. — Своими корнями! А ты в это время висел на флюгере и острил! — Я отвлёк противника интеллектуальным превосходством! — Каким противником?! Там не было противника! Там был только туман! — Туман может быть противником! Ты ничего не понимаешь в тактике! — А ты ничего не понимаешь в верности! Верность — это когда ты врастаешь в землю и ждёшь тридцать лет, пока твоя ведьма вернётся! А не летаешь туда-сюда, размахивая хвостом! — У меня нет хвоста! Это... это продолжение позвоночника! — Значит, позвоночника у тебя тоже нет! Агата потёрла виски. Головная боль возвращалась — та самая, тупая, пульсирующая, которая всегда начиналась, когда магия была близко, но недоступна. — Вы закончили? — спросила она. — Нет! — хором ответили Никт и изгородь. — Тогда сделайте перерыв. Мне нужно подумать. Она отошла от двери, села на ступеньки и закурила. Ключ лежал на коленях, всё такой же тёплый, светящийся. Бесполезный. Как она сама. Сибил присела рядом. Некоторое время они молчали. Потом Сибил сказала: — Ты ведь понимаешь, что это за заклинание? — Оморочение, — кивнула Агата. — Старая магия. Бабушка использовала её для защиты. Чтобы никто не мог выпытать секрет у тех, кто знает. — Не только выпытать. Оно стирает знание у всех, кто пытается помочь незваному гостю. Даже если гость — свой. Даже если гость — кровь. Дверь не отличает друга от врага. Она просто запирается. — Но должен быть способ. Бабушка не стала бы делать дверь, которую невозможно открыть. Она оставила ключ. Значит, где-то есть скважина. Или ритуал. Или... Она не договорила. Из тумана, со стороны Пьяной Дороги, донёсся звук шагов. Неровных. Тяжёлых. Как будто кто-то шёл, превозмогая боль. Агата подняла голову. Уильям Маллоуз вышел из тумана, как призрак. Вернее, призраки обычно выглядят лучше. Его лицо было серым, как могильный камень. Чёрные вены на шее вздулись, пульсировали в такт чему-то невидимому. Пот заливал лоб. Глаза — жёлтые, воспалённые — смотрели в одну точку. В дверь особняка. — Уильям? — Агата встала. — Что ты здесь делаешь? Ты должен быть дома! — Не мог, — выдохнул он. Голос был хриплым, надтреснутым. — Оно снова приходило. Ближе. Почти у порога. Я слышал его. Оно звало меня по имени. А потом... я услышал тебя. — Меня? — Твой голос. В голове. Ты звала на помощь. Я не знал, правда это или Гниль-трава шутит. Но я не мог оставаться. Просто не мог. Он сделал ещё шаг. Потом ещё. Ноги подкашивались. Агата бросилась к нему и подхватила под руку — ту самую, с выступающими венами и шрамом на ключице. Он был горячим. Слишком горячим. — Ты с ума сошёл? Ты едва стоишь! Тебе нужно лежать! Ты же... — Умираю? — Уильям попытался улыбнуться. Получилось плохо. — Я знаю. Но если я умру в поле — это одно. А если в постели, слушая, как оно крадётся к дому — совсем другое. Я лучше умру, пытаясь помочь. Агата смотрела на него. И снова — это чувство. Тёплое. Неуместное. Запретное. Оно поднималось откуда-то из живота, разливалось по груди, сжимало горло. Ей хотелось отчитать его. Накричать. Сказать, что он безответственный дурак. А ещё — ей хотелось его обнять. Просто обнять и не отпускать, пока весь этот кошмар не кончится. «Ему двадцать семь. Тебе тридцать семь. Ты для него — почти старуха. Перестань». Она не переставала. — Что с дверью? — спросил Уильям, глядя на особняк. — Нет замочной скважины, — ответил Никт, который к этому моменту уже успокоился и снова висел на косяке. — Ключ есть. Дыры для ключа — нет. И мы, местные гении, временно забыли, как открывать. Потому что заклинание. — А ты? — Агата повернулась к Сибил. — Ты не связана с домом. Может, ты видишь что-то, чего не видим мы? Сибил покачала головой. — Я вижу только дверь. И печать. Но я не ведьма. Я просто... — Кто? — Неважно. — Мне кажется, очень даже важно. Ты знаешь вещи, которых не знает никто. Ты пришла ко мне первой. Ты отправила меня к Уильяму. Ты ждала меня с ключом. Кто ты, Сибил? Девушка с козьими глазами долго смотрела на Агату. Потом сказала: — Я — дочь болота. В прямом смысле. Моя мать была из рода Мрачнокорней. Мой отец... — она замялась. — Мой отец — не человек. Я не знаю, кто он. Что-то, что живёт в тумане. Что-то, что старше Жнеца. Мать никогда о нём не говорила. Просто сказала: «Ты — мост». И ушла в болото, когда мне было семь. С тех пор я живу одна. И знаю то, что знаю. А знаю я, что Жнец охотится на детей старых семей, потому что ему нужна кровь, чтобы вырваться из болота полностью. И что следующая в очереди — я. Потому что Мрачнокорни свою жертву уже принесли. Элинор отдала ему... кого-то. Я не знаю кого. Но теперь он требует Маллоузов. А Уильям — последний Маллоуз. Детей у него нет. И если Жнец не получит его... он придёт за мной. Потому что я — полукровка. Моя кровь для него — как аперитив перед ужином. Повисла пауза. Даже Никт молчал. Даже изгородь не шелестела. — Поэтому ты помогаешь, — сказала Агата. — Не из благодарности за урожай. — И поэтому тоже. Твой отказ проклинать поле Маллоузов тридцать лет назад спас моего... моего друга. Который потом помог моей матери. Длинная история. Но сейчас важно другое. — Сибил кивнула на дверь. — Ты должна попасть внутрь. Потому что если ты не найдёшь дневники Морвенны, мы все умрём. Я, Уильям, может быть, даже ты. Жнеца нельзя убить. Но его можно запечатать. Как в прошлый раз. — Но я не знаю, как открыть дверь! — Агата почти кричала. — У меня нет магии! Мой фамильяр забыл всё, что знал! Моя изгородь забыла всё, что знала! Единственный человек, который хоть что-то понимает в магии — это Элинор Мрачнокорень, а она, скорее всего, хочет, чтобы Жнец нас всех сожрал! — Тише, — вдруг сказал Уильям. Она обернулась. Он стоял, держась за перила крыльца, и смотрел на дверь. В его жёлтых глазах мелькнуло что-то. Не боль. Не страх. Понимание. — Что? — спросила Агата. — Я её слышу, — сказал он. — Кого? — Дверь. Или не дверь. То, что внутри. Оно... поёт. Агата прислушалась. Тишина. Только ветер шуршит терновником, только Никт бормочет что-то себе под нос, только сердце стучит где-то в горле. — Я ничего не слышу. — Ты — не Маллоуз, — сказал Уильям. Он отпустил перила, шагнул к двери и прижал ладонь к дереву. — Маллоузы... мы всегда чувствовали магию по-другому. Не как Корнуоллы. Не как ведьмы. Мы — как земля. Мы слышим то, что под ней. И под этой дверью... там есть что-то. Как корень. Как старая мелодия. Она звучит... она звучит как ты. Он повернулся к Агате. — Что? — Дверь поёт твоим голосом. Потому что она — твоя кровь. Твоя бабушка построила её из родового дерева. Буквально. Она посадила терновник и вырастила эту дверь из него. Поэтому изгородь — её часть. Поэтому Никт — её часть. А ключ... — он посмотрел на живой комочек света в руке Агаты, — ключ — это семя. Его не нужно никуда вставлять. Его нужно посадить. Прямо здесь. В порог. Агата перевела взгляд на изгородь. — Это правда? — Я... — ветки дрогнули. — Я не помню. Но звучит логично. Морвенна обожала садоводство. И заклинания роста. Она говорила, что мёртвое дерево — это просто доска, а живое — это страж. — Почему ты не сказала этого раньше?! — Потому что я забыла! Заклинание! Оно стёрло память! А теперь, когда этот мальчишка-Маллоуз сказал это вслух, я... кажется, начинаю вспоминать. Да! Да, точно! Нужно посадить ключ в порог! Он прорастёт, пустит корни в заклинание и разорвёт печать изнутри! Это гениально! Почему я сама не додумалась?! — Потому что у тебя мозги из хлорофилла, — пробормотал Никт. — А у Маллоуза, хоть он и умирает, голова варит. Агата опустилась на колени перед порогом. Земля была сухой, потрескавшейся. Никакой лунки. Никакого углубления. Просто камень, покрытый мхом и лишайником. Она положила ключ на землю. Он засветился ярче. Намного ярче. От него пошло тепло — теперь уже настоящее, почти обжигающее. А потом он начал расти. Прямо на глазах. Из бесформенного сгустка проклюнулся росток — бледно-зелёный, полупрозрачный. Он потянулся вверх, пустил корешки в щели между камнями, и дверь... дверь запела. Теперь Агата тоже это слышала. Низкий, глубокий звук. Виолончельная нота, от которой вибрировали кости и зубы. Печать на двери вспыхнула — ярко, ослепительно, — и начала таять. Руны расползались, как чернила в воде. Серебристое свечение гасло. А росток всё рос, превращаясь в тонкое, изящное деревце с тёмными листьями и крошечными белыми цветами. Дверь распахнулась. Сама. Без скрипа. Без усилий. Просто открылась внутрь, и из особняка пахнуло теплом, сухими травами, книжной пылью и чем-то ещё — тем самым, что Агата помнила с детства. Бабушкин запах. Мятный табак. Лаванда. Летний вечер. — Получилось, — выдохнула она. — Получилось! Но договорить она не успела, потому что Уильям, стоявший ближе всех к двери, вдруг пошатнулся. Его глаза закатились, колени подогнулись. Он рухнул бы на камни, если бы Агата не подхватила его — на этот раз не думая, не взвешивая, просто действуя. — Уильям! Уильям, что с тобой?! Он не отвечал. Чёрные вены на шее пульсировали. Дыхание стало частым, поверхностным. Лицо посерело ещё больше — если такое вообще возможно. — Он умирает, — сказала Сибил. — Гниль-трава. Она держала его на грани. Но здесь, рядом с источником магии, она ускоряется. Нужно внести его внутрь. Может быть, дом... может, он поможет. Они вдвоём — Агата и Сибил — втащили Уильяма через порог. Никт летел впереди, изгородь шелестела снаружи (она не могла войти, слишком глубоко вросла в землю, но её голос проникал сквозь щели). Как только ноги Уильяма коснулись пола особняка, он вдруг дёрнулся. Вздохнул — глубоко, полной грудью, как будто до этого дышал через соломинку. Чёрные вены на шее дрогнули. Побледнели. Стали серыми. Потом — просто тёмными. А потом он открыл глаза. — Что... — прохрипел он, — что это? — Ты в особняке Корнуоллов, — сказала Агата. — Ты потерял сознание. — Нет, — он потряс головой. — Я... мне лучше. Намного лучше. Я не чувствую боли. Вообще. Он встал. Сам. Без помощи. Пошевелил плечами, провёл ладонью по шее — там, где только что вздувались узловатые вены. Кожа была гладкой. Только шрам остался — белый, тонкий. Уильям выглядел... нормально. Впервые с момента их встречи он выглядел на свой возраст. Двадцать семь. Молодой. Живой. — Как это возможно? — прошептал он. — Дом, — сказал Никт, принюхиваясь к воздуху. — Старый добрый особняк Корнуоллов. Он построен на перекрёстке силовых линий. Тут такая концентрация магии, что даже Гниль-трава отступает. В этих стенах ты в безопасности. — Но только в этих стенах, — мрачно добавила Сибил. — Если ты выйдешь... — Что? Она посмотрела на Агату. — Печать, которую мы сломали, была не единственным заклинанием на двери. Я только сейчас поняла. Дом не просто защищался от чужаков. Он защищался от Жнеца. Энергия, которая здесь накоплена — это кокон. Кокон, который Жнец не может пробить. Морвенна создала его, чтобы спрятать что-то важное. И теперь, когда Уильям внутри... он тоже под защитой. Но если он выйдет — защита рухнет. И Гниль-трава, которую сдерживал дом, нахлынет с удвоенной силой. Он может умереть. Мгновенно. Уильям смотрел на неё. Потом перевёл взгляд на Агату. — Значит, я — пленник? — Значит, ты — в безопасности, — сказала Агата. — Пока. Он шагнул к ней. Ближе. Ещё ближе. Теперь, когда боль ушла и лицо его разгладилось, он был... другим. Она видела это впервые. Настоящего Уильяма Маллоуза. Не измученного фермера, не умирающего пациента, а молодого мужчину с упрямым подбородком и глазами, в которых горел тот самый огонь, который она заметила ещё тогда, на крыльце. Сейчас он горел ярче. И смотрел этот огонь прямо на неё. — Ты дрожишь, — сказал он. — Я не дрожу. — Дрожишь. У тебя руки трясутся. — Это от холода. — Тут тепло. — Это от... Он поцеловал её. Без предупреждения. Без разрешения. Просто шагнул вперёд, взял её лицо в ладони — горячие, живые, — и поцеловал. И весь мир на мгновение исчез. Не было особняка, не было Жнеца, не было Ковена, блокировок, проклятий, Гниль-травы. Были только его губы — сухие, обветренные, пахнущие горьким дымом и чем-то ещё, живым, — и его руки, держащие её лицо так, будто она была чем-то хрупким. Драгоценным. Настоящим. Агата ответила. Она даже не поняла, когда именно это произошло — просто в какой-то момент её пальцы сжались на его рубашке, притягивая ближе, ближе, ещё ближе. — Я не чувствую боли, — прошептал он, отрываясь на мгновение. — Впервые за полгода. Никакой боли. Никакого шума в ушах. Только ты. — Уильям... — Я знаю. Тебе нельзя. Мне нельзя. Мы едва знакомы. Ты старше. Я умираю. У нас тут древнее зло на пороге. Но мне всё равно. Просто... дай мне ещё минуту. Одну минуту. Пожалуйста. И она дала. Потому что — да, она была старше, да, она была ведьмой без магии, да, за дверью особняка их ждал кошмар. Но сейчас, в этой минуте, имело значение только то, что кто-то — впервые за много лет — держал её так, будто она была не проблемой. Не позором рода. Не подсудимой. Просто женщиной. — Кхм, — раздалось откуда-то сверху. — Я, конечно, всё понимаю. Романтика. Чувства. Выброс эндорфинов. Но, может, мы всё-таки займёмся дневниками? А то Жнец, судя по звукам с болота, уже в паре сотен ярдов отсюда. И ему, кажется, плевать на ваши отношения. Никт. Разумеется. Агата отстранилась. Щёки горели. Уильям смотрел на неё — и в его глазах было что-то, отчего её сердце пропустило удар. — Библиотека, — сказала она, пытаясь вернуть голосу ровность. — Бабушкины дневники — в библиотеке. На втором этаже. Нужно идти. — Тогда идём, — сказал Уильям. Он взял её за руку. Просто взял. И не отпустил. А где-то далеко, за стенами особняка, туман сгущался. И в тумане что-то двигалось. Медленно. Неотвратимо. Жнец был уже близко. Очень близко.