Прах и терновник

Библиотека особняка Корнуоллов располагалась на втором этаже и занимала помещение, которое по всем законам физики не должно было помещаться внутри здания. Огромный зал с куполообразным потолком, уходящим в полумрак, с галереями, опоясывающими стены, с винтовыми лестницами, которые, казалось, вели в никуда. Стеллажи — тёмное дерево, источенное жучком и временем — поднимались на три человеческих роста, и на каждом теснились книги. Сотни. Тысячи. В кожаном переплёте, в тканевом, в металлических окладах, просто стопки пергаментов, перевязанные бечёвкой. Посередине зала, под куполом, висела люстра — застывшие капли хрусталя, которые когда-то, наверное, зажигались магией, но теперь были тёмными. Свет давали только свечи, расставленные на столах, да тусклое болотное сияние, сочившееся сквозь пыльные окна. — Твоя бабушка была... библиофилом, — сказал Уильям, задрав голову. — Моя бабушка была хомяком от магии, — ответила Агата, проводя пальцем по корешкам ближайшего стеллажа. — Она никогда ничего не выбрасывала. Заклинания, рецепты, дневники, письма, списки покупок — всё здесь. Если где-то и есть способ запечатать Жнеца, то он где-то в этом зале. Но найти его... — Как иголку в стоге сена? — Как конкретную иголку в стоге сена, полном других иголок. Никт, сидевший на верхушке ближайшего стеллажа, фыркнул. — Я бы предложил помощь, но ты сама видела, что делает с моей памятью этот дом. Я до сих пор не уверен, как меня зовут. Никталоп Персиваль... а дальше? Фицрой? Или Фитцджеральд? Позор. — Фицрой, — подсказала Агата. — Точно. Спасибо. Вот до чего довела меня твоя семейка. Я, бессмертный фамильяр, забываю собственное имя. Что дальше? Забуду, как летать? Забуду, как дышать? — Ты не дышишь, — заметила из коридора изгородь, чьи корни проникли сквозь щели в стенах. — Ты — сгусток тени с амулетом. — Это не значит, что я не могу забыть, как дышать! Это психосоматическое! Я сейчас начну задыхаться просто из принципа! — Задыхайся молча, — бросила Агата. — Мы ищем дневники. Морвенна вела их каждый день. Если она знала, как запечатать Жнеца, это должно быть там. Ищите книги с её почерком. Мелкий, наклон влево, чернила — тёмно-зелёные, пахнут мятой. — Мятой? — переспросил Уильям. — Она добавляла мятное масло в чернила. Говорила, что это отпугивает книжных червей. И заодно освежает мысли. Сибил уже скрылась в дальнем конце зала, методично обходя стеллажи. Никт, ворча что-то про «эксплуатацию фамильяров» и «нарушение прав теневых сущностей», перелетел на другую галерею. Изгородь шуршала где-то в щелях, сканируя помещение через корневую сеть. Агата осталась одна. Ну, почти одна. Уильям стоял у соседнего стеллажа, разглядывая корешки. Свет свечи падал на его лицо — теперь, без серой пелены Гниль-травы, оно было совсем другим. Резче. Моложе. И шрам на ключице, который она заметила ещё там, на ферме, теперь был лучше виден. Тонкий. Белый. Пересекающий шею наискосок и уходящий под воротник рубашки. — Ты смотришь, — сказал он, не оборачиваясь. — Я смотрю на книги. — Ты смотришь на меня. — Книги рядом с тобой. Он повернулся. Уголок рта дрогнул в полуулыбке. — И что там, в книгах? — Пока ничего полезного. — Жаль. — Он шагнул ближе. — Может, тебе стоит посмотреть внимательнее? Агата не ответила. Потому что он снова шагнул — и теперь стоял совсем близко. Ближе, чем требовалось для поиска книг. Ближе, чем позволяли приличия. Ближе, чем было безопасно для её самообладания. — Ты грязная, — сказал он вдруг. — Что? — После подвала. У тебя грязь на лице. Вот здесь. — Он поднёс руку, но не коснулся — просто показал. — И здесь. И ещё царапина. У виска. Агата машинально потянулась к лицу, но он перехватил её запястье. — Не трогай. Грязными руками только хуже сделаешь. — Уильям... — Дай я. Он достал из кармана носовой платок — старый, выцветший, но чистый. Смочил водой из фляжки, висевшей на поясе, и осторожно, едва касаясь, провёл по её виску. Ткань была прохладной. Его пальцы — тёплыми. Агата замерла. Ей следовало отойти. Сказать что-нибудь резкое. Отпустить саркастичный комментарий, как она делала всегда, когда кто-то подходил слишком близко. Но она не могла. — Тут глубокая царапина, — сказал он, наклоняясь ближе, чтобы рассмотреть. — Откуда? — Камень. Когда ползла через лаз. Изгородь вытаскивала. — Надо было обработать сразу. — Нечем было. — У Сибил наверняка есть что-то. Позже попросим. Он всё ещё держал платок у её виска. Но теперь его пальцы сместились — едва заметно. Платок скользнул ниже, к скуле. Потом к подбородку. Потом замер. — Агата, — сказал он тихо. — Что? — Там, на ферме. Когда ты ушла. Я не мог перестать о тебе думать. Её сердце пропустило удар. Или два. Или все сразу. — Тебе нельзя обо мне думать, — сказала она. Голос прозвучал резче, чем она хотела. — Ты слышал, что сказала Сибил. Тебе нельзя выходить из особняка. Ты заперт здесь. Я — ведьма под надзором. Я старше тебя на десять лет. Я... — Может, и нельзя, — перебил он. — Но я всё равно буду. Он убрал платок. Но руку не убрал. Его пальцы всё ещё касались её лица — легко, невесомо, как падающий лист. Агата чувствовала тепло его ладони. Чувствовала его дыхание — теперь, когда он стоял так близко, что она могла разглядеть золотистые крапинки в его глазах. Жёлтые белки почти исчезли. Остался только живой, тёплый карий цвет. — Ты даже не знаешь меня, — прошептала она. — Я знаю, что ты отказалась проклинать поле моего отца. Я знаю, что ты спустилась в подвал одна, без магии. Я знаю, что ты прошла через три ментальные ловушки — Никт рассказал, пока ты была у Сибил. Я знаю, что ты винишь себя в смерти ребёнка, которого пыталась спасти. И я знаю, что когда ты смотришь на меня, у тебя дрожат руки. — Это от кофеина. — Ты не пила кофе. — Тогда от недосыпа. — Агата. Он ничего не добавил. Просто произнёс её имя — тихо, серьёзно. И она поняла, что все её отговорки, все её защитные барьеры, которые она строила годами, рушатся, как стены подвала. Потому что этот мужчина — этот нелепый, упрямый, отравленный Гниль-травой фермер, который должен был умирать, а вместо этого стоял здесь и держал её лицо в ладонях, — он видел её. Не ведьму. Не подсудимую. Не позор рода. Просто её. Он наклонился ближе. Она не отстранилась. Его губы были в сантиметре от её губ. Она чувствовала его дыхание — тёплое, с горьковатым привкусом (всё ещё Гниль-трава? или что-то другое?). Её веки опустились сами собой. Она подалась вперёд — совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы их носы соприкоснулись. Он выдохнул. Она вдохнула его выдох. Ещё мгновение — и... — Нашла! — раздался голос Сибил откуда-то из дальнего конца зала. — Я нашла дневник! Агата отпрянула так резко, что ударилась спиной о стеллаж. Книги за её спиной покачнулись. Одна — тяжёлый фолиант в кожаном переплёте — рухнула на пол с глухим стуком, подняв облако пыли. Уильям стоял на месте. Его рука всё ещё висела в воздухе — там, где мгновение назад было её лицо. Он медленно опустил её. — Иду! — крикнула Агата, и её голос предательски дрогнул. — Сейчас иду! Она наклонилась, чтобы поднять упавшую книгу, и тут же столкнулась с Уильямом, который наклонился за ней одновременно. Их лбы почти соприкоснулись. Он поймал книгу первым. — «Трактат о болотных сущностях и методах их классификации», — прочёл он вслух. — Скучно. — Оставь себе, — сказала Агата. — Будешь читать на ночь. — Я предпочёл бы другую компанию на ночь. Она выхватила книгу у него из рук и зашагала в сторону голоса Сибил, не оборачиваясь. Но кожей — каждым дюймом кожи — чувствовала его взгляд. И знала, что он улыбается. И знала, что её собственные губы тоже предательски растягиваются в улыбке, которую она не могла контролировать. Сибил ждала их в дальнем конце зала, в маленькой нише, отгороженной от основного пространства бархатной портьерой. На столе перед ней лежала книга — небольшая, в потрёпанном зелёном переплёте с золотым тиснением. Уголки обтрёпаны. Корешок потрескался. От страниц пахло мятой. — Это он? — спросила Агата. — Это один из них, — ответила Сибил. — Но не тот, что нам нужен. Это дневник за 1984 год. Тут в основном записи о погоде и урожае терновника. Но... — она перевернула несколько страниц, — вот здесь, в конце. Смотри. Она развернула книгу к Агате. Та склонилась над страницей. Почерк Морвенны — мелкий, с наклоном влево. Чернила — тёмно-зелёные. Запах мяты, пробивающийся сквозь запах пыли и старой бумаги. «Сегодня Жнец снова пытался прорваться. Печать держится, но я чувствую, как она истончается. Моих сил хватит ещё лет на тридцать, не больше. После этого печать падёт, и тогда понадобится новая жертва. Или новый ритуал. Я записала его в дневнике за 1991 год. Тот дневник я спрятала отдельно — не в библиотеке. Слишком много любопытных глаз. Подсказка: «Там, где спит прошлое, настоящее не властно». Морвенна знает, что это значит. А если ты не Морвенна — молись, чтобы та, кто читает эти строки, была Корнуолл». Агата перечитала запись дважды. — «Там, где спит прошлое, настоящее не властно», — повторила она. — Это загадка? — Похоже на то, — сказала Сибил. — Твоя бабушка обожала загадки? — До тошноты. Каждое Рождество — квест по всему дому. Однажды я нашла подарок в дымоходе. В июне. — Агата потерла лоб. — «Там, где спит прошлое, настоящее не властно». Это может означать что угодно. Склеп? Старое кладбище? Детская? — Или это вообще не место, — подал голос Никт, спускаясь с потолка. — Это может быть метафора. Морвенна обожала метафоры. И метафизику. И метамфетамины, если честно, — но это было уже под конец, и я не должен был этого говорить. — Что?! — Шутка. Про метамфетамины. Кажется. Не помню. Заклинание всё ещё действует. Сзади подошёл Уильям. Он встал рядом с Агатой — не вплотную, но достаточно близко, чтобы она чувствовала тепло его плеча. Склонился над страницей, читая запись. — «Там, где спит прошлое», — прочёл он. — Может, это про болото? Прошлое — это всё, что там утонуло за века. — Нет, — медленно сказала Агата. — Болото — это не место для сна. Болото — это место, где гниют. Бабушка никогда не спутала бы эти понятия. Сон — это что-то другое. Что-то... — Она вдруг замолчала. Подняла глаза. — Что-то связанное с семьёй. С родом. «Спит прошлое». Кто в этой семье спит? Никт моргнул. — Твоя мать? — Мать не спит. Мать... исчезла. Отец мёртв. Бабушка мертва. Кто ещё? — Портрет! — прошелестела изгородь из щели в стене. — Портрет Морвенны! В гостиной! Над камином! Он спит! Он всегда спит, когда никто не смотрит! Агата повернулась к изгороди. — Портрет? Ты серьёзно? — А что? Портреты в этом доме — они особенные! Ты же видела — тот, что в гостиной, не отвернулся, когда ты вошла! Он тебя признал! Может, он и есть тайник! — Это слишком просто. — Морвенна любила прятать вещи на виду, — возразил Никт. — Я это помню. Кажется. Если только это не ложное воспоминание. Агата посмотрела на дневник. Потом на Уильяма. Потом на портрет, который висел где-то там, внизу, в пыльной гостиной, и смотрел на пустой камин нарисованными глазами. — Ладно, — сказала она. — Проверим портрет. Но если там ничего нет, у меня есть ещё одна идея. И она вам не понравится. — Какая? — спросил Уильям. — Та, где спит прошлое, — она криво усмехнулась. — Моё прошлое. Подвал. Тот самый, где отец меня... Она не договорила. Но все поняли. — Нет, — сказал Уильям. Твёрдо. — Ты туда не вернёшься. — Это не тебе решать. — Я только что перестал умирать, — сказал он, и в его голосе звякнул металл. — Я не позволю тебе снова лезть в кошмар только потому, что твоя бабушка обожала дурацкие загадки. — А я не позволю Жнецу сожрать эту деревню только потому, что мне страшно спускаться в подвал. Они стояли друг напротив друга. Свеча на столе дрогнула. Тени на стенах качнулись. — Вы закончили? — осведомился Никт. — Потому что я, как фамильяр, должен напомнить: у нас тут древнее болотное зло на подходе. И оно не будет ждать, пока вы выясните, кто кому что позволит. Агата первой отвела взгляд. — Сначала портрет, — сказала она. — Потом — если не сработает — будем думать дальше. Вместе. Все. Договорились? Уильям кивнул. Медленно. Неохотно. Но кивнул. — Тогда идём, — сказала Агата и направилась к лестнице. У самого выхода она на мгновение задержалась — ровно настолько, чтобы Уильям поравнялся с ней. Их пальцы соприкоснулись в темноте. Случайно? Нет. Никто из них не верил в случайности. Они спускались в гостиную молча. Но её рука всё ещё помнила тепло его ладони. А его губы всё ещё были в сантиметре от её губ. И где-то там, в болотном тумане, Жнец ждал…