Прах и терновник

Ночь в особняке Корнуоллов была тихой, но не спокойной. Тишина здесь была особого рода — натянутая, как тетива, готовая в любой момент сорваться. Портреты на стенах не спали: их нарисованные глаза следили за каждым движением, а некоторые — Агата могла поклясться — перешёптывались. Туман за окнами лежал плотной стеной, не проникая внутрь, но и не отступая. Ждал. Агата не могла уснуть. Сон, в котором Жнец говорил голосом отца, всё ещё стоял перед глазами. Она спустилась в гостиную, надеясь, что бабушкино кресло и тишина помогут собрать мысли. Но в гостиной уже кто-то был. Сибил сидела на подоконнике, поджав под себя ноги. Луна, едва пробивавшаяся сквозь туман, рисовала на её лице серебристые полосы. Пепельные волосы казались белыми. Козьи зрачки — почти вертикальными щелями. В руках она держала книгу. Не дневник Морвенны. Что-то другое. В чёрном переплёте, без названия на корешке. — Не спится? — спросила Агата, садясь в кресло-качалку. — Никогда не спится, когда туман такой густой. — Сибил не обернулась. — Он зовёт. Всегда зовёт. Но сегодня — особенно громко. — Что именно он говорит? — Ничего конкретного. Просто... зовёт. Как мать зовёт ребёнка с улицы домой. Уютно. Знакомо. И от этого ещё страшнее. — Она помолчала. Потом добавила: — Моя мать ушла в болото, когда мне было семь. Не утонула. Не умерла. Просто... ушла. Сказала, что ей нужно вернуться. Что её место — там. Я думала, она сошла с ума. А потом поняла: она и правда была частью болота. Как и я. Агата слушала, не перебивая. Где-то наверху скрипнула половица — кажется, Уильям тоже не спал. — Моя мать была из Мрачнокорней, — продолжала Сибил. — Дальняя ветвь. Элинор — моя троюродная тётка, хотя она предпочитает об этом не вспоминать. Мать слышала голоса, которые никто больше не слышал. Видела сны, которые потом сбывались. И однажды — она мне рассказывала, когда я была совсем маленькой, — однажды она пошла на болото в ночь осеннего равноденствия и встретила там того, кто говорил голосом тумана. — Жнеца? — Нет. — Сибил покачала головой. — Не Жнеца. Кого-то другого. Кого-то, кто был старше. Кого-то, кто прячется от Жнеца так же, как и мы. Моя мать назвала его Странником. Он не причинил ей вреда. Они... полюбили друг друга. Или ей так казалось. Трудно сказать. Через год родилась я. С этими глазами. — Она коснулась пальцами своего лица. — Мать говорила, что я — мост. Что однажды мне придётся выбрать, кого пропустить, а кого — нет. Она говорила это так буднично. Как будто речь шла о выборе платья. А потом ушла. Сказала, что Странник зовёт её обратно. И ушла в туман. Я ждала её год. Два. Десять. Она не вернулась. Но я знаю, что она жива. Чувствую. Как чувствую и его. Жнеца. Он — часть меня. И я — часть его. В гостиной стало тихо. Даже портреты, кажется, притихли. Агата смотрела на девушку перед собой — юную, хрупкую, с глазами, в которых читалась древняя, недетская тяжесть. Дитя двух миров. Мост. Оружие, которое может выстрелить в любую сторону. — Поэтому ты пришла ко мне в первый день, — сказала Агата. — Не потому, что я помогла твоему отцу с урожаем. То есть Маллоузу. — Я пришла, потому что знала: ты — единственная, кто может его остановить. И единственная, кто может остановить меня. Если я... если он заставит меня открыть проход — ты должна будешь... — Я не буду тебя убивать, — резко сказала Агата. — Даже не думай об этом. — А если это будет единственный способ? — Единственного способ не существует. Моя бабушка оставила мне подсказки. Она оставила тебе книгу. — Агата кивнула на чёрный переплёт. — Что там? Сибил отвела взгляд. Пальцы сжали книгу крепче. Агата поняла: она не хочет отвечать. И поняла, почему. Там было что-то, что Сибил не готова была сказать вслух. Что-то слишком страшное. Или слишком личное. Агата не стала давить. Просто кивнула — мол, я понимаю. Потом встала и вышла из гостиной. Сибил осталась одна. Она смотрела в туман. И не видела, как на каминной полке, в тени, шевельнулся Никт. Он не спал. Он вообще не спал — теневые сущности не спят, что бы там ни утверждала изгородь. Но он умел быть незаметным, когда хотел. А сейчас он хотел. Мысли людей всегда звучали для него как музыка. У каждого — своя тональность. У Агаты мысли были острыми, как скрипичное пиццикато. У Уильяма — низкими, виолончельными, с долгим эхом. У изгороди — шелестящими, как маракасы. А у Сибил... у Сибил мысли всегда были тихими. Как вода в глубоком колодце. Он обычно их не трогал — не из вежливости (вежливость была не в его природе), а просто потому, что они не привлекали внимания. Но сейчас что-то изменилось. Когда Сибил говорила о Жнеце, её мысли вспыхнули. Эмоциональный всплеск. Болезненный. Яркий. И Никт, который в этот момент как раз размышлял о том, что ему скучно, случайно — чисто случайно — зацепился за край этого всплеска. И провалился внутрь. Он увидел книгу. Чёрный переплёт. Страницы, исписанные незнакомым языком, который он, тем не менее, понимал — потому что был фамильяром и знал все языки, на которых когда-либо говорили Корнуоллы, а Корнуоллы говорили на многих. Он увидел строчки, которые читала Сибил. «...и тогда от союза женщины из рода Мрачнокорней и того, кто живёт в тумане, родится дитя. Не человек. Не дух. Мост. Тот, кто сможет открыть проход. Или закрыть его. Всё зависит от выбора. И от крови». И ещё: «Жнец знает об этом. Он будет искать мост. Он захочет его использовать. А если не сможет использовать — уничтожить. Потому что мост — это его единственная слабость. И его единственная надежда». А потом он увидел то, чего Сибил не говорила вслух. То, о чём она молчала даже сейчас, сидя на подоконнике. Жнец говорил с ней. Не во сне. Наяву. Прошлой ночью, когда все спали, он явился к окну её комнаты. Не силуэтом в тумане. Не голосом в голове. Он говорил с ней через стекло. И он назвал её дочерью. «Ты — моя кровь, Сибил. Ты не можешь отрицать это. Ты чувствуешь зов. Ты всегда его чувствовала. Я не враг тебе. Я — твой отец. И я предлагаю тебе выбор. Открой дверь добровольно — и я пощажу твоих друзей. Откроешь добровольно — и я отпущу их. Всех. Даже ведьму. Даже фермера. Они уйдут. Клянусь туманом». И Сибил молчала. Она не рассказала об этом ни Агате, ни Уильяму. Она носила это предложение в себе, как яд, и не знала, что с ним делать. Потому что Жнец мог лгать. Скорее всего — лгал. Но что, если нет? Что, если она могла спасти их всех, просто открыв дверь? Никт вынырнул из её мыслей, как пробка из воды. Сердце колотилось — насколько оно вообще могло колотиться у теневой сущности. Он сидел на каминной полке, вцепившись лапками в амулет, и пытался осмыслить увиденное. Жнец — отец Сибил. Сибил — ключ. И никто, кроме него, этого не знает. Он открыл рот, чтобы немедленно лететь к Агате и всё рассказать, но осёкся. Если он расскажет — Сибил узнает, что он проник в её мысли. А это... это было нарушением. Грубым. Даже для него. У теневых фамильяров был свой кодекс чести. Негласный. Почти забытый. Но — был. И первое правило гласило: не лезь в мысли тех, кто тебе доверился. Даже случайно. Особенно случайно. — Проклятие, — пробормотал Никт себе под нос. — Проклятие, проклятие, проклятие. — Ты что-то сказал? — спросила Сибил, не оборачиваясь. — Я сказал: «Какая прекрасная ночь». А ты что-то услышала? — Я услышала «проклятие». Трижды. — Тебе показалось. У тебя галлюцинации от недосыпа. Ложись спать, девочка-с-козьими-глазами. Ночью всем нормальным людям положено спать. — Ты не спишь. — Я — не нормальный. Я — ценный. Это разные вещи. Сибил слабо улыбнулась. И ничего не ответила. --- В это же время этажом выше Уильям Маллоуз стоял в старой ванной комнате особняка и смотрел на воду. Ванна — огромная, чугунная, на львиных лапах — наполнялась сама: старые краны, повинуясь магии дома, извергали горячую, почти кипящую воду. Пар поднимался к потолку, затягивая зеркала и окна. Свечи на полках горели ровно, без дыма — тоже магия. Уильям не переставал удивляться этому дому. Он прожил в Мач-Марлинг всю жизнь, но никогда не думал, что в старом особняке Корнуоллов есть горячая вода. И зеркала, которые не запотевают. И полотенца, которые греются сами собой. Он скинул рубашку и склонился над раковиной, чтобы умыться. Вода пахла травами — кажется, розмарином и чем-то ещё, хвойным. Он плеснул в лицо, провёл мокрой рукой по шее, по плечам. Вены больше не вздувались. Кожа, ещё вчера серая и сухая, стала почти нормальной. Только шрамы остались. На ключице — тонкий, белый. И на спине — длинный, пересекающий позвоночник наискосок. Его Уильям не любил больше всего. Не из-за боли. Из-за воспоминаний. Отец оставил его в тот день, когда Уильям сказал, что не хочет быть фермером. Сказал, что мечтает уехать в город, учиться, стать кем-то другим. Отец выслушал молча. Потом сходил в сарай за кнутом. И сказал: «Маллоузы не уезжают. Маллоузы умирают на этой земле. Как я. Как мой отец. Как ты». Уильяму было пятнадцать. С тех пор он не говорил о своих мечтах. А через пять лет отец умер — сердце отказало прямо в поле, среди тех самых чёрных стеблей, которые он выращивал, чтобы откупиться от Жнеца. И Уильям остался один. Он выпрямился, глядя на своё отражение в запотевшем зеркале. Отражение смотрело на него. Молодой мужчина. Двадцать семь. Могло быть сорок. Теперь — снова двадцать семь. Он услышал шаги, но не придал значения. Дверь скрипнула. Агата вошла в ванную комнату и замерла на пороге. Она не собиралась подсматривать. Она вообще не знала, что он здесь. Дом был большим, ванных — несколько, она просто искала ту, что ближе к её комнате. Открыла дверь — и застыла. Уильям стоял к ней спиной, склонившись над раковиной. Обнажённый по пояс. Вода стекала по его плечам, по лопаткам. Свет свечей играл на влажной коже, делая её похожей на бронзу. И шрам. Через всю спину. Старый. Грубый. От левого плеча до правого бедра. Агата знала такие шрамы. У неё самой был такой — на ладони. Их оставляли не враги. Их оставляли те, кто должен был защищать. Уильям обернулся. Он не вздрогнул. Не смутился. Просто повернул голову и посмотрел на неё. В тёмных глазах мелькнуло что-то — не удивление. Узнавание. Как будто он ждал, что она придёт. — Извини, — сказала она, отводя взгляд. Голос прозвучал глухо. — Я не знала, что здесь кто-то есть. Я... Она попятилась к двери. — Агата, — сказал он. Она остановилась. В дверях. Не оборачиваясь. — Я не кусаюсь, — сказал он. Пауза. Долгая. Вода всё ещё бежала из крана. Пар клубился под потолком. — Я кусаюсь, — ответила она. И ушла. Дверь закрылась за ней с мягким щелчком. Уильям остался стоять. Вода всё текла. Он смотрел на дверь, за которой только что исчезла ведьма с дрожащим голосом и глазами, которые выдали её с головой. А потом он медленно выдохнул. И улыбнулся — едва заметно, уголками губ. Она боялась. Не его. Себя. Она боялась того, что чувствовала. И это было... хорошим знаком. Уильям выключил воду. Накинул полотенце — тёплое, нагретое магией. И в этот момент почувствовал что-то странное. Лёгкий холодок в затылке. Он обернулся. Зеркало. Оно больше не было запотевшим. Пар исчез, открывая гладкую, блестящую поверхность. И в этой поверхности, в глубине отражения, стоял женский силуэт. Тонкий. Смутный. С протянутой к стеклу ладонью. Уильям замер. Силуэт не двигался. Просто стоял. И смотрел. — Кто ты? — спросил он. Силуэт не ответил. Но ему показалось — или губы всё-таки шевельнулись? Одно слово. Беззвучное. Помоги. А потом силуэт растаял. Зеркало снова запотело. И в ванной не осталось ничего, кроме запаха розмарина и пара. Уильям выскочил в коридор. Агата стояла там же — прислонившись к стене, закрыв глаза. Она услышала его шаги. Открыла глаза. — Что случилось? — Там... — он указал на дверь ванной. — В зеркале. Женщина. Она сказала... — Что? — Мне показалось, что она сказала «помоги». Или это было не слово. Просто... чувство. Агата выпрямилась. Подошла к двери ванной, заглянула внутрь. Зеркало было обычным. Пар. Капли воды. Ничего. Но она знала — в этом доме ничего не бывает «обычным». — Это она, — сказала Агата тихо. — Моя мать. Жнец использует её образ, чтобы проникнуть в дом. Портреты ушли — защита ослабла. Он ищет щели. Ищет способы дотянуться до нас. — Она выглядела... настоящей. — Она и есть настоящая. Морвенна написала, что мать не умерла. Она в междумирье. У Жнеца. Но это не значит, что она на его стороне. Может быть, она сопротивляется. Может быть, она и правда просит о помощи. А может быть, — Агата сжала зубы, — это просто приманка. Чтобы я открыла дверь. — Ты не откроешь. — Не открою. Но спать сегодня уже не буду. Уильям шагнул к ней. Протянул руку, коснулся её плеча. — Тогда не спи. Я тоже не буду. Посидим в гостиной. Выпьем чаю. Дождёмся рассвета. — Ты не обязан. — Я знаю. — Он убрал руку, но остался рядом. — Но я хочу. Они спустились в гостиную. Сибил всё ещё сидела на подоконнике, но теперь с ней был Никт — он перебрался на спинку кресла и делал вид, что дремлет. На самом деле он напряжённо думал. Секрет Сибил жёг его изнутри, как раскалённый уголёк. Он должен был рассказать Агате. Но не знал как. И не знал, имеет ли право. — Ты какой-то слишком тихий, — заметила Агата, садясь в кресло-качалку. — Я всегда тихий. Я — тень. Тени тихие по определению. — Ты никогда не тихий. Ты трёхсотлетний саркастичный будильник, который невозможно выключить. — Это потому что я ценный. — Никт помолчал. Потом добавил: — Можно вопрос? — Задавай. — Не сейчас. Позже. Когда... когда будет подходящий момент. Агата прищурилась. Что-то было не так. Но она слишком устала, чтобы допрашивать фамильяра посреди ночи. — Ладно. Позже так позже. Уильям сел в кресло напротив. Чай, заваренный Сибил, дымился на столе. За окнами стоял туман. И где-то в этом тумане женский силуэт всё ещё ждал у калитки. А за его спиной — огромное, чёрное, с рогами или короной — ждал Жнец.