Прах и терновник

Утро не наступило. Вместо рассвета туман за окнами просто сменил оттенок — из угольно-чёрного стал пепельно-серым. Часы в гостиной показывали восемь, но верилось в это с трудом. Время в осаждённом особняке текло иначе: то растягивалось, как патока, то сжималось в тугую пружину. Агата стояла у стола, разложив перед собой список ингредиентов. Три пункта. Три вылазки. — Слеза банши, — прочла она вслух. — Корень мандрагоры. Тень от крыла летучей мыши, пойманная в зеркало. Первое — на болоте. Второе — на старом кладбище за холмом. Третье — здесь, в зеркальном зале. Никт, зал на тебе. Ты единственный, кто знает, как ловить тень. — И единственный, кто достаточно хорош собой, чтобы работать с зеркалами, — добавил Никт, восседая на каминной полке. — Примус. Тени и зеркала — моя специализация. Будучи тенью, я имею с ними дело уже четвёртый век. Профессиональный опыт. Рекомендации по запросу. — Ты висел на флюгере, — прошелестела изгородь, чьи корни проникли в гостиную через плинтус. — Ты не работал с зеркалами. Ты работал с облаками. Да и то — только считал их. — Я считал их профессионально! С ведением реестра! У меня были записи! — Твои записи сдуло ветром в 1847 году. — Это не моя вина! Это был ураган! Между прочим, если бы ты не загородила мне обзор своей колючей листвой, я бы заметил его заранее и успел перенести архив в безопасное место! Но нет — ты вечно лезла своими ветками в моё личное пространство! — Мои ветки были здесь раньше, чем ты. Я посажена в 1732 году. А ты появился только в 1741-м. Так что это ты залез в моё пространство. — Пространство не принадлежит тому, кто пришёл первым! Оно принадлежит тому, кто лучше им распоряжается! Я, например, распоряжался флюгером. Флюгер был мой. А ты... — Хватит! — Агата хлопнула ладонью по столу. — Вы оба — ценные. Мы это проходили. Сейчас важно другое. Уильям. Уильям стоял у окна, глядя в туман. Он обернулся. — Да? — Ты не можешь выйти. Гниль-трава ждёт за порогом. Как только ты покинешь особняк, она вернётся. Ты это знаешь. — Знаю. Но я не могу сидеть здесь, пока вы рискуете жизнью. — Он скрестил руки на груди. — Я уже был беспомощным. На ферме. Полгода. Я не хочу снова. — Ты не беспомощен, — сказала Агата. — Ты — единственный, кто слышит магию этого дома. Ты — единственный, кто понял, как открыть дверь. Но Гниль-трава... — Есть способ, — вдруг произнесла Сибил. Все повернулись к ней. Она по-прежнему сидела на подоконнике, закутавшись в старый плед. Книга в чёрном переплёте лежала у неё на коленях — закрытая, но пальцы всё ещё касались обложки, словно защищая. — В лаборатории Морвенны, — сказала она. — На дальней полке. Я видела там одежду. Старую, но целую. Плащи. Перчатки. Они пропитаны защитными чарами. Морвенна, должно быть, готовилась к вылазкам. Если Уильям наденет такой плащ, он сможет выйти ненадолго. Чары сдержат Гниль-траву. Но ненадолго — час, может, два. Не больше. — Откуда ты знаешь про чары? — спросила Агата. — Я читала надписи на банках. Они там все подписаны. Морвенна была очень... организованной. Никт встрепенулся. Сибил говорила спокойно, но он-то знал — точнее, чувствовал — что под этим спокойствием скрывается другое. Она не просто «читала надписи». Она провела в лаборатории полчаса, пока остальные поднимались наверх. И она взяла что-то с собой. Не только книгу. Что-то ещё. Маленькое. Он не успел разглядеть. Но он помнил её мысли — те, в которые случайно провалился ночью. Жнец говорил с ней. Предлагал сделку. И она до сих пор не рассказала об этом Агате. «Позже», — решил Никт. Он расскажет. Но не сейчас. Сейчас важнее вылазка. Агата спустилась в лабораторию и вернулась с охапкой одежды. Два длинных плаща — тёмно-зелёных, расшитых по подолу серебряными рунами. Перчатки из мягкой кожи с выжженными знаками защиты. Даже шарфы — тёплые, связанные из шерсти с вплетёнными серебряными нитями. — Примерь, — сказала она, протягивая плащ Уильяму. Он накинул плащ на плечи. Ткань была тяжёлой, но сидела хорошо — словно Морвенна шила его специально для высокого мужчины. Руны на подоле слабо засветились. Уильям пошевелил плечами. — Чувствую себя... странно. Как будто меня обернули в кокон. — Это защита, — сказала Сибил. — Кокон — хороший знак. Значит, чары работают. — Но мы не знаем, насколько их хватит, — добавила Агата. — Час — это максимум. Мы идём на кладбище и обратно. Быстро. Без остановок. Если почувствуешь что-то странное — слабость, холод, шум в ушах — говори сразу. Понял? — Понял. — Он посмотрел на неё. — Ты волнуешься. — Я отвечаю за операцию. — Нет. Ты волнуешься. За меня. Она не ответила. Отвернулась и начала надевать свой плащ. Но он успел заметить, как дрогнули уголки её губ. Спорить она не стала. И это было красноречивее любых слов. — А ты? — Агата повернулась к Сибил. — Ты идёшь на болото одна? — Не одна. — Сибил встала с подоконника. — Со мной пойдёт изгородь. — Что?! — Никт чуть не свалился с каминной полки. — Эта колючка?! На болото?! Она же растение! Она не может ходить! — Ходить — не могу, — прошелестела изгородь. — Но ползти — могу. Очень быстро. Ты забыл, как я вытащила Агату из подвала? Мои корни простираются по всему особняку и за его пределами. Я могу обвить запястья Сибил, и мои ветви скроют её ауру. Сделают её невидимой для тумана. Жнец не сможет её почувствовать. Но, как и с плащом Маллоуза, — ненадолго. — Ты... ты серьёзно? — Никт уставился на неё. — Ты готова ползти на болото? Добровольно? В туман? К Жнецу? — Я — страж этого дома, — ответила изгородь. — И этой семьи. Агата — последняя из Корнуоллов. Сибил — её союзница. Я защищаю союзников. Это моя работа. Никт молчал. Долго. Потом, не сказав ни слова, перелетел на плечо изгороди — точнее, на ту её ветку, что торчала из плинтуса. — Ладно, — буркнул он. — Если ты не вернёшься, я... я буду скучать. Немного. Капельку. Чисто теоретически. — Я вернусь, — прошелестела изгородь. — У меня отличные корни. И скверный характер. Такой не тонет. — Хорошо, — сказала Агата, застёгивая плащ. — Тогда план такой: Никт остаётся здесь и ловит тень в зеркальном зале. Сибил с изгородью — на болото за слезой банши. Мы с Уильямом — на кладбище за мандрагорой. У каждого есть час. Через час все встречаемся здесь. Если кто-то не вернулся — оставшиеся идут на поиски. Вопросы? — Один, — сказал Никт. — Если я поймаю тень и никто этого не увидит — считается ли это подвигом? — Считается. — Тогда я согласен. --- Чёрный ход, о котором говорила изгородь, находился в подвале — тот самый лаз, через который она когда-то вытащила Агату. Сейчас корни терновника расчистили проход, укрепили стены и даже сделали что-то вроде ступенек, по которым можно было подняться на поверхность. Лаз выводил в заросли ежевики позади особняка. Туман здесь был реже — может быть, потому что с этой стороны дом защищали старые дубы, а может быть, потому что Жнец не ожидал, что кто-то рискнёт выйти. — Час, — напомнила Агата. — Не больше. Сибил кивнула. Изгородь уже обвила её запястья — тонкие, узловатые ветки с острыми шипами легли на кожу, как браслеты. Они шевелились, подстраиваясь под движения рук. Со стороны казалось, что Сибил носит живые украшения. — Готово, — прошелестела изгородь. — Твоя аура скрыта. Для тумана ты теперь — просто пустота. Но помни: защита слабеет с каждым шагом. Чем дальше от дома, тем меньше моя сила. — Я помню. — Сибил повернулась к Агате. — Встретимся через час. Она скользнула в заросли и исчезла — бесшумно, как призрак. Изгородь последовала за ней: корни заскользили под землёй, а над поверхностью остались только ветки на запястьях Сибил. Агата и Уильям пошли в другую сторону. Старое кладбище Мач-Марлинг находилось за холмом, в четверти часа ходьбы от особняка. Дорога была знакомой — Агата помнила её с детства, хотя ходила по ней всего несколько раз. Кладбище было старым, заброшенным. Могильные плиты поросли мхом. Ограда покосилась. Но мандрагора росла именно там — бабушка говорила, что она любит землю, пропитанную скорбью. Они шли молча. Туман стелился под ногами, но не поднимался выше колен. Ветви деревьев, окутанные белой мглой, казались руками, тянущимися из земли. Где-то далеко крикнула выпь. — Как самочувствие? — спросила Агата, не оборачиваясь. — Нормально. Плащ греет. Руны светятся. Я в порядке. — Это пока. Гниль-трава хитрая. Она ждёт. — Я знаю. — Он помолчал. — Агата. — Что? — Ты так и не ответила. Там, ночью. В ванной. Она продолжала идти. Он не отставал. — Что я должна была ответить? — спросила она наконец. — Правду. — Правду? Правда в том, что я — ведьма под надзором. Что мне тридцать семь. Что я не умею... быть с кем-то. Что каждый, кого я любила, либо умирал, либо предавал. Что я боюсь. Боюсь, что если я позволю себе быть счастливой, это счастье отнимут. Как отняли мать. Как отняли магию. Как отнимали всё, что было мне дорого. Она остановилась. Повернулась к нему. — Вот тебе правда. Ты хотел её услышать? Он стоял перед ней — высокий, закутанный в тёмно-зелёный плащ, с волосами, влажными от тумана. Руны на подоле плаща мерцали ровно, но Агата заметила: они стали чуть тусклее, чем пять минут назад. Время уходило. — Да, — сказал он. — Хотел. Потому что теперь я знаю, с чем имею дело. — И с чем же? — С женщиной, которая боится не меня. А того, что я могу значить. И того, что она может значить для меня. Это честно. И это... — он шагнул ближе, — ...не меняет того, что я чувствую. — Уильям... — Мы на кладбище, — сказал он, кивая на покосившиеся ворота впереди. — У нас мало времени. Но когда мы вернёмся, мы договорим. Договорились? — Договорились, — сказала она. И они вошли на кладбище. --- Сибил шла через болото. Туман здесь был гуще, чем у особняка — он поднимался до пояса и двигался, словно дышал. Под ногами чавкала жижа. В воздухе стоял запах гнили и чего-то сладковатого — так пахли цветы, которые росли только на болоте. Мать называла их «свечами мертвецов». Они светились в темноте бледным, зеленоватым светом. — Слушай, — прошелестела изгородь с запястий Сибил. — Слышишь? Сибил остановилась. Сначала — ничего. Только ветер, только вода, только её собственное дыхание. А потом — далёкий, едва различимый звук. Плач. Высокий, женский. Банши. Дух скорби. Он шёл откуда-то слева, из зарослей рогоза. — Близко, — прошептала Сибил. — Очень близко. — Будь осторожна. Банши питаются эмоциями. Если ты боишься — она это почует. Если ты скорбишь — она выпьет твою скорбь до дна. И оставит пустоту. — Я знаю. Я всю жизнь скорблю. Меня не выпить. Она двинулась в сторону плача. Ветки изгороди на запястьях напряглись, готовые защищать. Туман расступался перед ней, словно узнавал — и пропускал. --- На кладбище мандрагору нашли быстро. Она росла у подножия старого склепа — четыре широких листа и бледный, почти белый корень, торчащий из земли. Мандрагора спала: её листья были сложены, цветок закрыт. Это было хорошо. Проснувшаяся мандрагора кричала — её крик мог оглушить, а то и убить. Спящую же можно было выкопать без риска. Агата опустилась на колени и начала осторожно разгребать землю. Уильям стоял рядом — следил за туманом, который здесь, на возвышении, был реже, но всё равно оставался опасным. — Почти готово, — сказала она, запуская пальцы глубже. — Корень большой. Хватит на три зелья, не на одно. Бабушка была бы довольна. — Агата. Голос Уильяма прозвучал странно. Она подняла голову. Он стоял, прижав руку к виску. — Что? — Шум. В ушах. Начался. — Плащ... — Плащ слабеет. — Он опустил руку. Лицо было бледным, но спокойным. — Я в порядке. Копай. Она вытащила корень — длинный, узловатый, похожий на скрюченного человечка. Завернула в тряпку, сунула в сумку. Встала. — Уходим. Быстро. Они почти бежали обратно. Тропа, которая по дороге сюда казалась простой, теперь петляла и путалась под ногами. Туман сгущался. Уильям дышал тяжело. Агата схватила его за руку и тащила за собой — не давала замедлиться. — Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Вон дубы. Мы почти у дома. Он споткнулся. Она подхватила его. — Не смей, — прорычала она. — Не смей падать. Ты обещал вернуться. — Я... в порядке. — Его голос был хриплым. Вены на шее снова потемнели — не так сильно, как раньше, но достаточно, чтобы Агата почувствовала, как внутри всё холодеет. — Просто... шум. Очень громкий. — Терпи. Они прошли через заросли ежевики. Нашли лаз. Спустились в подвал. И только когда за ними захлопнулась дверь чёрного хода, а руны на плаще Уильяма вспыхнули в последний раз и погасли, он рухнул на колени. — Уильям! — Жив, — выдохнул он. — Просто... дай минутку. Он сидел на каменном полу, прислонившись к стене. Лицо было серым. Но вены на шее — она видела — постепенно бледнели. Дом принимал его обратно. Защита возвращалась. Гниль-трава отступала. Агата опустилась рядом с ним. Прижалась лбом к его виску. Закрыла глаза. — Никогда больше так не делай, — прошептала она. — Как? — Не рискуй собой. Ради меня. — Я рисковал собой не ради тебя. — Он повернул голову и посмотрел ей прямо в глаза. — Я рисковал собой, чтобы быть рядом с тобой. Это другое. Она не ответила. Но её пальцы нашли его ладонь. И сжали. --- Сибил вернулась через полчаса после них. Она вошла через парадную дверь — бледная, но целая. В руках она держала маленький флакон. Внутри него переливалась жидкость — прозрачная, как слеза, и светящаяся изнутри. — Достала, — сказала она. — Банши плакала над старой могилой. Я не стала её тревожить. Просто собрала слёзы с листьев. — Ты в порядке? — спросила Агата. — Да. Изгородь защитила меня. — Она коснулась запястий, где ещё недавно были живые браслеты. Ветки терновника ушли обратно в стены, оставив на коже лишь лёгкие царапины. — Жнец меня не заметил. Но он... он был там. Я чувствовала его. Он искал меня. Звал. Но не нашёл. — Хорошо. — Агата кивнула. — Ты молодец. В гостиной их ждал Никт. Он сидел на столе — не висел, не парил, а именно сидел, как человек, скрестив задние лапки и сложив передние на груди. Вид у него был донельзя самодовольный. Рядом с ним на столе стояло небольшое зеркало в серебряной оправе. Внутри зеркала что-то шевелилось — чёрное, полупрозрачное, как сгусток дыма. — Тень от крыла летучей мыши, пойманная в зеркало, — объявил он. — Извольте получить. Свежайшая. Поймана лично мной. С соблюдением всех технологий. И без единой жертвы среди мирного населения летучих мышей. — Ты... справился? — Агата удивлённо подняла брови. — Разумеется, справился. Я же говорил: я — специалист по теням. Триста лет опыта. Четвёртый век практики. Это, можно сказать, моя стихия. Я вошёл в зеркальный зал, как герой. Мыши приветствовали меня, как короля. Я выбрал самую достойную тень — юную, но с характером — и заключил её в зеркало. Это было эпично. Жаль, никто не видел. — Я видела, — прошелестела изгородь, чьи корни как раз вползали в гостиную через щель в стене. — Ты полчаса гонялся за мышью, врезался в зеркало три раза и в итоге поймал тень только потому, что мышь устала и села тебе на голову. — Это клевета! Мышь не садилась мне на голову! Она села рядом! И это был стратегический манёвр! Я притворился уставшим, чтобы усыпить её бдительность! — Ты не притворялся. Ты действительно устал. И храпел потом. — Я не храплю!!! — Тихо! — Агата взяла зеркало и осторожно поставила на стол рядом с флаконом и корнем мандрагоры. — Три ингредиента из четырёх. Лунный папоротник у нас есть. Слеза банши — есть. Корень мандрагоры — есть. Тень от крыла — есть. Не хватает только сущности, не принадлежащей ни миру живых, ни миру мёртвых. Все посмотрели на Никта. — Нет, — сказал он. — Мы это уже обсуждали. Я не ингредиент. Я — ценный член команды. Вы сами это сказали. — Мы помним, — сказала Агата. — Но нам нужно понять, что имела в виду Морвенна. Может быть, это вообще не ты. Может быть, это что-то другое. — Что, например? — спросил Уильям. Он сидел в кресле, всё ещё бледный, но уже явно лучше, чем полчаса назад. — Не знаю. Но у нас есть два дня, чтобы выяснить. — Агата посмотрела на собранные ингредиенты. — А пока... нужно отдохнуть. Все устали. Уильяму нужно восстановиться. Завтра продолжим. Все начали расходиться. Никт перелетел на свою любимую каминную полку. Изгородь втянула корни обратно в стены. Сибил поднялась в свою комнату — всё такая же молчаливая, с книгой в чёрном переплёте под мышкой. Агата задержалась в гостиной. Уильям тоже не уходил. — Как самочувствие? — спросила она, не глядя на него. — Лучше. Намного. Дом снова помогает. — Он помолчал. — Агата. — Что? — Там, на кладбище. Ты сказала, что боишься. Что каждый, кого ты любила, умирал или предавал. — Я помню, что я сказала. — Я не умру. И не предам. — Он встал и подошёл к ней. — Я знаю, что ты не веришь словам. Ты веришь поступкам. Поэтому я не буду говорить. Я буду доказывать. Шаг за шагом. День за днём. Пока ты не перестанешь бояться. Она посмотрела на него. Высокий. Упрямый. Со шрамом через всю спину и венами, которые всё ещё хранили следы Гниль-травы. И глазами, которые смотрели на неё так, будто она была не ссыльной ведьмой с блокировкой, а самым ценным, что он видел в жизни. — Ты невозможен, — сказала она. — Я знаю. — Он улыбнулся. — Но я здесь. И я никуда не уйду. За окнами туман стоял стеной. Где-то в этом тумане Жнец ждал. Но сейчас, в гостиной старого особняка, среди портретов, свечей и собранных ингредиентов, ведьма и фермер стояли лицом к лицу. И между ними было что-то, что не мог разрушить даже туман.