Дуэль

Александре было абсолютно, кристально всё равно. За годы, проведенные под воем сирен, прячась в сырых подвалах от разрывов снарядов на родной земле, ее психика выработала мощнейший иммунитет к искусственным угрозам. Тот первобытный, парализующий страх, который она когда-то испытала, навсегда стер из ее восприятия боязнь перед хмурыми мужчинами, пытающимися казаться опасными. Для нее этот огромный британец в жуткой маске с черепом был не вестником смерти, а просто чересчур пафосным, промокшим под дождем солдатом, у которого явно выдался плохой день. К тому же, Саша не входила в его юрисдикцию. У нее было свое, медицинское начальство — седовласые немецкие профессора и старшие врачи, которые пылинки сдували со своих юных, самоотверженных практикантов, оберегая их от армейской грубости. Здесь, на базе, она была под их надежным крылом, и никакой лейтенант не имел над ней власти. Иллюзия хрупкости и беспечности разлетелась вдребезги спустя несколько часов, когда совместная отработка штурма здания пошла не по плану. Гул холостых выстрелов и взрывов светошумовых гранат внезапно прорезал совершенно иной звук — не учебный, а влажный, утробный крик боли, за которым последовал тяжелый грохот падающего на бетон тела. Неудачный рикошет боевого патрона при зачистке или бракованный запал — разбираться было некогда. Один из здоровяков немецкого KSK рухнул на мокрый асфальт, судорожно зажимая разорванное бедро, из которого толчками хлестала горячая, почти черная в тусклом свете артериальная кровь. На секунду вокруг повисла оцепенелая пауза, свойственная даже опытным бойцам, когда учебный ритм внезапно ломается о реальную смерть. Но этой секунды Александре хватило. Та смешливая, расслабленная студентка, дразнившая шотландца под тентом, исчезла, словно ее выключили тумблером. Из-за укрытия выскочила девушка, чьи инстинкты были выкованы под воем сирен и грохотом настоящей артиллерии. Она проскользила на коленях по грязному, залитому дождем и кровью бетону, с размаху бросая рядом тяжелую медицинскую сумку. Ее крошечные на фоне раненого гиганта руки действовали с пугающей, механической точностью. Никакой паники. Никакой дрожи. Лезвие тактических ножниц с хрустом распороло плотную ткань штанов, обнажая пульсирующую рану, а в нос ударил густой, тошнотворный металлический запах свежей крови. Вокруг раненого инстинктивно начали столпиться другие бойцы, перекрывая свет и мешая работать, кто-то в панике начал тянуть к немцу руки. И тогда Александра взорвалась. — Halt die verdammte Fresse und tretet zurück! Verpisst euch aus meinem Weg! (Заткнули блядские пасти и шаг назад! Съебались с дороги!) — рявкнула она на чистейшем, отборном немецком с такой яростью и властностью, что это физически ударило по ушам. Ее голос, еще недавно звеневший от смеха, сейчас лязгал металлом, не терпящим никаких возражений. — Дайте мне блядский свет, живо! Огромные, вооруженные до зубов спецназовцы шарахнулись от молодой девчонки в стороны, как нашкодившие щенки. Александра не обращала на них внимания. Ее руки по локоть блестели от чужой крови. Она жестко, с силой вогнала пальцы прямо в разорванную плоть немца, пережимая артерию, пока второй рукой вытягивала турникет. Раненый закричал, задергался от невыносимой боли, пытаясь оттолкнуть ее, но Саша навалилась на него всем своим весом, придавливая к земле. — Терпи, блядь, кому сказала! — снова прорычала она, затягивая ворот турникета с такой неженской силой, что хрустнули фиксаторы. Гоуст и Соуп, находившиеся в паре метров от эпицентра, застыли, наблюдая за этой сценой. Мактавиш смотрел на нее широко распахнутыми глазами, в которых шок медленно, но верно перетекал в абсолютное, граничащее с благоговением восхищение. А Саймон Райли стоял неподвижно, словно высеченный из камня. Его темный взгляд был прикован к ее бледному лицу, искаженному напряжением, к ее рукам, без колебаний погруженным в кровь. В этот момент лейтенант отчетливо понял: она была не просто гражданской. Она несла в себе ту же самую тьму, ту же мрачную изнанку войны, что и они сами. И этот дикий контраст между ангельской улыбкой и кровавой, жестокой эффективностью ударил Гоуста под ребра с силой кувалды. Вечер опустился на военную базу, стирая из памяти адреналиновый хаос дня и липкий, металлический запах чужой крови. После горячего душа, смывшего с кожи грязь и напряжение, Александра наконец-то позволила себе расслабиться. В небольшой комнате, выделенной для студенток-медиков, царила уютная, почти домашняя атмосфера. В воздухе витал сладковатый аромат горячего какао, ванильного геля для душа и влажных полотенец. В углу негромко бормотал телевизор, транслируя какое-то вечернее немецкое шоу, а девчонки, лениво переговариваясь, сушили волосы. Контраст между той безжалостной, перепачканной кровью валькирией, которая днем материлась на спецназовцев, и этой мягкой, домашней девушкой был абсолютным. В дверь постучали — уверенно, но без армейской резкости. Решив, что это кто-то из подруг с соседнего блока зашел за феном или просто поболтать, Саша даже не подумала накинуть на себя кофту. Она подошла к двери босиком, совершенно не заботясь о своем внешнем виде. На ней были лишь свободные клетчатые штаны от пижамы, низко сидящие на бедрах, и тонкий, белый хлопковый топик. Под влажной, теплой тканью не было абсолютно ничего, и этот тонкий барьер даже не пытался скрыть тяжелую, пышную грудь как минимум четвертого размера. Мягкие, выразительные изгибы откровенно прорисовывались сквозь светлую ткань, а затвердевшие от легкой прохлады соски отчетливо и бесстыдно выпирали сквозь тонкий хлопок. С беспечной, мягкой улыбкой Александра распахнула дверь, уже набирая в грудь воздух, чтобы сказать какую-то шутку по-немецки. Но слова так и застряли в горле. Вместо миниатюрной сокурсницы дверной проем целиком и полностью загораживала широченная гора мышц, затянутая в темный тактический свитер. Джон Мактавиш. Он всё-таки приперся, решив довести их утренний флирт до логического конца. Шотландец вальяжно опирался плечом о дверной косяк, заготовив свою фирменную, нахальную ухмылку, но в ту секунду, когда дверь открылась, его мозг просто отключился. Штормовые глаза Соупа мгновенно, словно по щелчку магнита, метнулись вниз. Он был мужчиной, живущим животными инстинктами, без комплексов и ложной скромности, и сейчас эти инстинкты орали ему смотреть во все глаза. Вид ее полуобнаженной, роскошной фигуры, обтянутой лишь полупрозрачным белым топом, ударил по Мактавишу сильнее, чем взрывная волна от светошумовой гранаты. Вся его заготовленная бравада испарилась в одно мгновение. Он тяжело, судорожно сглотнул, так что кадык дернулся на крепкой шее, а зрачки расширились, почти затопив радужку. На сержанта обрушился одуряющий, теплый запах ее чистой кожи, влажных волос и сладкого какао. В коридоре повисла густая, звенящая от внезапного сексуального напряжения тишина, нарушаемая лишь тем, как у шотландца резко сбилось и отяжелело дыхание. Эта густая, почти осязаемая тишина в коридоре, прерываемая лишь хриплым, сбившимся дыханием огромного шотландца, длилась всего несколько секунд, но для Джона Мактавиша она растянулась на вечность. Его взгляд, обычно быстрый и цепкий, словно приклеился к тонкой белой ткани топа, не в силах оторваться от выразительных, тяжелых изгибов ее груди и напряженных, затвердевших сосков. Соуп был кем угодно, но только не святым, и сейчас его тело реагировало на эту картину с пугающей, первобытной скоростью. Жар прилил к лицу, а в паху зародилось тяжелое, тянущее напряжение, заставившее его инстинктивно перенести вес с одной ноги на другую. Он попытался что-то сказать, но из пересохшего горла вырвался лишь глухой, нечленораздельный звук. Весь его арсенал соблазнителя, все дерзкие шуточки разбились вдребезги о такую обезоруживающую, домашнюю откровенность. Александра даже не подумала прикрыться руками, смущенно пискнуть или захлопнуть дверь. Поняв, куда именно так завороженно пялится сержант, она лишь лукаво изогнула бровь. Ее нисколько не смущал тот факт, что один из самых опасных людей на этой базе сейчас стоит перед ней, пуская слюни, как подросток. Напротив, эта внезапная немая беспомощность огромного, наглого спецназовца показалась ей невероятно забавной. Девушка оперлась боком о дверной косяк, скрестив руки под грудью, отчего тонкий хлопок топика натянулся еще сильнее, создавая ложбинку, способную свести с ума кого угодно. И, глядя прямо в остекленевшие, потемневшие от желания глаза Соупа, она мягко, бархатисто рассмеялась. — Здравствуйте, сержант, — ее голос прозвучал с той самой легкой, дразнящей хрипотцой, которая заставляла волоски на затылке Джона вставать дыбом. Она чуть склонила голову набок, сдувая с лица влажную светлую прядь, и ее зеленые глаза заискрились неприкрытым, озорным весельем. — У вас проблемы? Вы умираете? Вопрос, заданный с абсолютно ангельским, невинным выражением лица, но с явным издевательским подтекстом, наконец-то вырвал Мактавиша из транса. Он медленно моргнул, словно приходя в себя после контузии, и с огромным усилием заставил свой взгляд подняться от ее груди к лицу. Широкая грудь сержанта, затянутая в темный свитер, тяжело вздымалась, выдавая с головой то, как сильно у него скакнул пульс. Губы Джона медленно, почти судорожно растянулись в ответной, но уже не нахальной, а какой-то хмельной, кривоватой ухмылке. Он запустил большую, покрытую мозолями ладонь в свой ирокез, взъерошив его, и низко, хрипло рассмеялся, признавая свое полное, безоговорочное поражение. — Jesus Christ, lass... — выдохнул Соуп, и его густой шотландский акцент сейчас звучал не как вызов, а как стон умирающего. Он шагнул чуть ближе, вторгаясь в облако теплого запаха ванили и какао, исходившего от ее кожи, и оперся мощной рукой о стену над ее головой, словно пытаясь удержать равновесие. Его глаза, в которых плясали голодные, темные черти, неотрывно смотрели на ее смеющееся лицо. — Клянусь Богом, Саша, если ты продолжишь встречать меня в таком виде, у меня точно случится инфаркт. И никакие твои турникеты и маты на немецком меня уже не спасут. Ты решила добить меня контрольным выстрелом прямо в коридоре казармы? — Если бы я знала что это будете вы, сержант - встретила бы вас голая. — Засмеялась она Ответ Александры ударил по шотландцу с силой бронебойного снаряда. Она выдала это с такой будничной, обманчиво-невинной интонацией, словно обсуждала прогноз погоды, а не перспективу встретить его полностью обнаженной. Соуп снова поперхнулся воздухом. Его глаза округлились, а хищная ухмылка на секунду превратилась в выражение абсолютного, парализующего шока. Воображение Мактавиша, и без того работающее на износ от вида ее просвечивающей сквозь топ груди, мгновенно подкинуло ему красочную, детальную картину того, как бы это могло выглядеть. Кровь с удвоенной силой ударила в пах, пульс застучал в висках оглушительным набатом. Он смотрел на эту хрупкую, босоногую студентку с таким выражением, словно она только что голыми руками разобрала гранату у него на глазах. — Bloody hell... — только и смог прохрипеть Джон, чувствуя, как его собственные инстинкты соблазнителя терпят сокрушительное фиаско перед этой невозможной, дразнящей девчонкой. Он даже не нашелся, что ответить, лишь беспомощно провел ладонью по лицу, пытаясь сбросить наваждение и вернуть контроль над собственным телом, которое сейчас отчаянно требовало вжать ее в стену этого коридора и проверить, так ли она хороша на деле, как на словах. Александра, насладившись эффектом от своей дерзости сполна, не стала дожидаться, пока у сержанта окончательно снесет крышу. С мягким, грудным смешком, от которого ее тяжелая грудь соблазнительно колыхнулась под белым хлопком, она развернулась к нему спиной, приглашая внутрь. — Заходите, сержант, пока не упали в обморок прямо на пороге. Бар, как вы помните, я отменила, так что придется довольствоваться горячим шоколадом. Соуп, словно загипнотизированный, перешагнул порог, инстинктивно закрывая за собой дверь и отрезая их от внешнего мира. Его потемневший взгляд мгновенно прикипел к тому, как соблазнительно покачивались ее округлые бедра в свободных клетчатых штанах, когда она шла к небольшому столику у окна. Александра, абсолютно не обращая внимания на тяжелый, плотоядный взгляд, прожигающий ее спину, взяла с подноса чистую кружку. В комнате было тепло, пахло девичьим уютом и сладким ванильным паром. Она аккуратно налила из термоса густой, ароматный напиток, и, развернувшись, протянула кружку Мактавишу. Шотландец подошел почти вплотную. Его массивная, затянутая в темный свитер фигура возвышалась над ней, заполняя собой все пространство маленькой комнаты. Он принял горячую кружку, намеренно позволив своим грубым пальцам скользнуть по ее теплой, мягкой коже. Это мимолетное прикосновение пустило по венам электрический разряд. Соуп не смотрел на какао. Его потемневшие глаза были прикованы к ее лицу, а голос упал до низкого, вибрирующего в груди баритона, в котором сквозило откровенное, неконтролируемое желание. — Знаешь, Саша... — хрипло начал он, делая еще один крошечный, почти незаметный шаг вперед, так что носки его тяжелых ботинок коснулись ее босых ног. — Если бы ты встретила меня раздетой, я клянусь... живым бы из этой комнаты я уже не вышел. И, видит Бог, это была бы лучшая смерть в моей гребаной жизни. Густой, почти осязаемый сексуальный туман, который Мактавиш так старательно нагнетал в этой тесной комнатке, снова разлетелся вдребезги. Александра запрокинула голову и искренне, раскатисто рассмеялась. От этого движения ее тяжелая грудь соблазнительно вздрогнула под тонким белым хлопком, вновь заставив взгляд шотландца невольно, почти рефлекторно метнуться вниз. Но Саша, казалось, вообще не замечала ни его звериного голода, ни того факта, что сейчас заперта в четырех стенах с огромным, доведенным до предела мужчиной. Она абсолютно не боялась его напора, продолжая вести свою игру с легкостью профессионального минера. — Да-да, я помню, какой вы бесстрашный, сержант, — сквозь смех протянула она, игриво прищурив свои зеленые, искрящиеся весельем глаза. В ее голосе зазвучала откровенная, дразнящая ирония, бьющая точно в цель. — Особенно когда дело доходит до вашего хмурого лейтенанта в маске. Стоило ему только рыкнуть на плацу, как весь ваш шотландский пыл куда-то испарился вместе с дождем. Укол был засчитан. Прямое попадание в мужскую гордость. Соуп на секунду прикрыл глаза, шумно выдохнув горячий воздух через нос, но вместо ожидаемого раздражения по его венам разлилось жгучее, пьянящее удовольствие. Эта двадцатиоднолетняя студентка читала его, как открытую книгу, и играючи била по самым уязвимым местам. Джону чертовски нравилось, что она не тает в его присутствии, как послушный воск, не мнется от смущения, а огрызается, смеется и заставляет его кровь кипеть от неподдельного охотничьего азарта. Огромная, покрытая застарелыми шрамами ладонь шотландца, сжимающая крошечную для него кружку с какао, чуть напряглась. Он не сделал ни шагу назад. Наоборот, Мактавиш чуть склонил голову, так что пар от горячего напитка смешался с его тяжелым дыханием. Он навис над девушкой, обдавая ее плотным, осязаемым жаром своего массивного тела. Терпкий, чисто мужской аромат его одеколона, смешанный с запахом оружейного масла, намертво сплелся со сладким ароматом ванили, исходившим от ее кожи. — Ах, вот мы как заговорили, ласс... — низко, с угрожающей, но бархатной хрипотцой прорычал Соуп. На его лице снова расцвела та самая хищная, плотоядная ухмылка, от которой у многих перехватывало дыхание, а в штормовых глазах заплясали темные искры. Он намеренно медленно, не разрывая зрительного контакта, сделал глоток приторно-сладкого какао, которое на дух не переносил. — Перед Гоустом я отступил только потому, что субординация — сука строгая. Но здесь, в этой комнате, его нет, Саша. И если ты продолжишь испытывать мое терпение своими шуточками, мне придется наглядно доказать тебе, на что способен оскорбленный шотландец. — Охотно верю. — она облизала губы.— Пейте какао, сержант. Оно вкусное. Она не отшатнулась. Угрожающий, пропитанный неприкрытым сексуальным желанием рык Джона, от которого у любого новобранца подкосились бы колени, не произвел на Александру ни малейшего впечатления. Она лишь снисходительно, с легкой полуулыбкой посмотрела на нависающего над ней гиганта. «Охотно верю. Выпейте какао, сержант», — произнесла она абсолютно спокойным, ровным тоном. Это прозвучало так буднично, словно она успокаивала раскапризничавшегося подростка, а не огромного спецназовца, у которого в штанах сейчас было тесно от напряжения. Мактавиш замер. Его челюсти сжались, а в штормовых глазах мелькнула гремучая смесь из искреннего недоумения и дикого, пульсирующего восторга. Эта крошечная, босоногая девчонка с роскошной грудью, бесстыдно обрисованной тонким влажным хлопком, только что снова взяла весь его напор и играючи растерла в порошок одной-единственной фразой. Джон почувствовал, как первобытный жар смешивается с непреодолимым желанием расхохотаться в голос. Он стоял здесь, боец, машина для убийств, и покорно держал в огромных, покрытых шрамами ладонях теплую кружку с девчоночьим пойлом. И, что самое сумасшедшее, ему совершенно не хотелось уходить. Не разрывая тяжелого, зрительного контакта, шотландец медленно поднес кружку к губам. Он сделал большой, глоток обжигающе-горячего, приторно-сладкого шоколада. Густая жидкость обожгла горло, оставив на языке непривычный, мягкий привкус ванили и молока. Соуп ненавидел сладкое. Его организм привык к обжигающему виски, вкусу крови на разбитых губах и дешевому армейскому кофе, но сейчас он глотал это чертово какао так, словно выполнял самую важную боевую задачу в своей жизни. Его потемневший, голодный взгляд медленно, почти осязаемо скользил по ее лицу, спускался к изгибу шеи и нагло задерживался на просвечивающих сквозь ткань топа затвердевших сосках. Да, он подчинился ее насмешливой команде, но его глаза ясно давали понять, что его послушание имеет границы. — Твоя взяла, куколка, — глухо прохрипел Мактавиш, с шумом сглотнув приторную жидкость. Он чуть опустил кружку, но не отступил ни на миллиметр. Горячий пар от напитка смешивался с его сбитым, тяжелым дыханием. — Я пью. Но клянусь, только потому, что из твоих рук даже яд показался бы мне восемнадцатилетним сингл молтом. Джон лукаво прищурился. Его массивная грудь медленно поднялась под тактическим свитером, и на лице вновь проступило искреннее, глубокое любопытство, вытесняя на мгновение одну лишь похоть. — А теперь, когда я выполнил приказ, мой командир... — его голос стал чуть мягче, теряя напускную браваду. — Может, расскажешь, как такая хрупкая, домашняя девушка научилась так виртуозно материться по-немецки и голыми руками латать рваные артериальные раны, даже не моргнув глазом? Потому что то, что я видел днем на плацу... это было чертовски впечатляюще, Саша. Искренняя попытка Мактавиша заглянуть под ее броню, узнать о том, что скрывается за фасадом улыбчивой студентки, разбилась о ее броню с громким, издевательским звоном. Александра виртуозно ушла от ответа, используя свое главное оружие — смех и обезоруживающую дерзость. Она не собиралась пускать этого огромного шотландца в свои кошмары, в воспоминания о крови и сиренах. Вместо этого она запрокинула голову, и по маленькой, уютной комнатке вновь рассыпался ее звонкий, заразительный хохот, мгновенно смахнувший любую серьезность. — Вы девственник и никогда не видели таких женщин? — выдала она сквозь смех, глядя на него с нескрываемым, лукавым превосходством. Вопрос ударил шотландца под дых. «Девственник». Элитный оперативник, чья репутация бабника бежала впереди него по всем базам НАТО, чуть не поперхнулся собственным дыханием. Но прежде чем Соуп успел возмущенно рыкнуть в ответ на это вопиющее оскорбление его мужского достоинства, его натренированный, цепкий взгляд хищника уловил кое-что еще. Когда Александра рассмеялась, запрокинув голову и приоткрыв губы, в тусклом свете лампы мелькнул короткий, влажный металлический блик. Проколотый язык. Серебряная штанга сверкнула на кончике ее языка, и этот крошечный кусок металла мгновенно отправил все мысли Мактавиша в самое грязное, пошлое русло, на которое только было способно его воображение. Но на этом пытка не закончилась. От смеха Александра непроизвольно потянулась, чуть выгнув спину и уперев руки в бока. И без того короткий хлопковый топ слегка задрался вверх, а свободная резинка пижамных штанов, низко сидящих на ее бедрах, сместилась, обнажая полоску гладкой, теплой кожи на животе. Прямо в центре, в аккуратной ямочке пупка, хищно блеснула еще одна серебряная сережка. Для Джона, чей мозг уже плавился от вида ее тяжелой, просвечивающей сквозь влажную ткань груди, эта комбинация стала контрольным выстрелом. Девочка с ангельской улыбкой носила под медицинским халатом пирсинг на языке и пупке, словно специально была создана для того, чтобы сводить с ума таких солдат, как он. Соуп медленно, со стуком поставил недопитую кружку с какао на деревянную столешницу. Его пальцы, затянутые в тактические перчатки, едва заметно дрогнули. Воздух в комнате мгновенно потяжелел, пропитавшись густым, концентрированным мужским феромоном. Всякая шутливость слетела с лица сержанта, уступая место первобытному, темному и откровенно хищному голоду. Он сделал плавный, кошачий шаг вперед, окончательно загоняя Александру в угол между столом и стеной, и навис над ней, упираясь обеими руками в столешницу по бокам от ее бедер. — Девственник, значит... — голос шотландца упал до опасного, вибрирующего шепота, от которого по полу пошли бы трещины. Его потемневшие, штормовые глаза медленно, осязаемо скользнули от серебряной точки в ее пупке к приоткрытым губам, за которыми прятался пирсинг. — Bloody hell, lass. Проколотый язык и пупок? Да ты просто ходячая катастрофа для моего здравомыслия. Если ты думаешь, что можешь дразнить меня такими вещами и остаться безнаказанной, то ты очень плохо знаешь шотландцев, куколка. — Можно сойти с ума, если ум есть. — парировала с улыбкой блондинка. Эта хлесткая, издевательская фраза, брошенная с такой легкой, обезоруживающей невинностью, сработала как ведро ледяной воды. Александра снова рассмеялась, глядя на нависающего над ней гиганта снизу вверх с нескрываемым лукавством. Серебряная штанга пирсинга вновь дразняще сверкнула на ее языке, словно издеваясь над остатками самоконтроля сержанта. Девушка даже не попыталась вырваться из его импровизированного капкана, не вжалась в стену и не скрестила руки на груди, чтобы прикрыть просвечивающие сквозь топ соски. Она стояла так близко, что тепло ее кожи смешивалось с жаром его массивного тела, но при этом смотрела на него так, словно он был забавным, слегка туповатым медведем в цирке, а не элитным бойцом Особой Воздушной Службы. Джон Мактавиш застыл, тяжело и шумно втянув носом воздух. Его пальцы впились в деревянную столешницу по бокам от ее бедер с такой силой, что дерево угрожающе скрипнуло. Ни одна женщина в его жизни еще не позволяла себе так виртуозно, изящно и жестоко вытирать ноги о его мужскую гордость. Любая другая на ее месте уже давно бы растаяла под его давящей харизмой или хотя бы смутилась, оказавшись запертой с ним в тесной комнате полуголой. Но эта студентка-парамедик с лицом ангела и стальным стержнем внутри раз за разом пробивала его пуленепробиваемое эго насквозь. И самое безумное во всем этом заключалось в том, что от каждого ее укола шотландцу сносило крышу все сильнее. Это был уже не просто флирт — это была охота, в которой он внезапно оказался в роли жертвы. Широкая, затянутая в темный свитер грудь Соупа содрогнулась. Из его горла вырвался низкий, вибрирующий звук — не то рык, не то стон, который быстро перерос в глубокий, хриплый смех. Вся его хищная, опасная аура дала трещину, пропуская наружу абсолютно искреннее, мазохистское восхищение этой невозможной девчонкой. Он склонился еще ниже, так что кончик его носа почти коснулся ее щеки, а горячее, сбитое дыхание мазнуло по ее шее, заставляя тонкие волоски на светлой коже встать дыбом. Дистанция между ними сократилась до критического минимума — Джону стоило лишь чуть податься вперед, чтобы их тела соприкоснулись, и он отчаянно балансировал на этой грани. — Jesus, Mary and Joseph... — прохрипел Мактавиш прямо ей в ухо, обдавая Александру терпким запахом своего одеколона и пороха. Его глаза потемнели до состояния бездны, в которой сейчас плескалась гремучая смесь из яростной похоти и восхищения. — Ты просто безжалостная маленькая садистка, Саша. Бьешь по яйцам и даже не моргаешь. — Он медленно повернул голову, снова встречаясь с ее смеющимися зелеными глазами, и его голос упал до интимного, густого баритона. — Если до этой минуты у меня и оставались хоть какие-то зачатки ума, куколка, то теперь их точно нет. Ты выбила из меня все мысли, кроме одной. И, видит Бог, если ты сейчас же не перестанешь на меня так смотреть, я покажу тебе, на что способен мужчина, которому уже нечего терять. — То я закрою глаза. — невозиутимо сказала Саша. И она действительно это сделала. С очередным звонким, вибрирующим грудным смешком, который заставил ее пышную грудь вновь соблазнительно колыхнуться под тонкой тканью белого топа, Александра просто опустила длинные светлые ресницы. Она стояла перед огромным, тяжело дышащим, заведенным до предела спецназовцем с закрытыми глазами, чуть вздернув подбородок с абсолютно издевательской, ангельской покорностью. На ее приоткрытых губах всё еще играла озорная улыбка, а изящная линия шеи оказалась беззащитно открыта перед его взглядом. Она не боялась. Она играла с огнем, поливая его авиационным керосином, и наслаждалась каждой секундой этого процесса. Джон Мактавиш окончательно и безоговорочно капитулировал перед этой невозможной, сводящей с ума женщиной. Увидев ее закрытые глаза, он почувствовал, как остатки его хваленого самоконтроля с треском рушатся куда-то в бездну. Эта мнимая, дразнящая уязвимость била по его мужским инстинктам в тысячу раз сильнее, чем любой прямой вызов. Когда она не смотрела на него, Соуп мог беспрепятственно, с жадностью изголодавшегося зверя, пожирать взглядом каждую деталь: пульсирующий пульс на ее шее, мягкий изгиб ключиц, торчащие сквозь влажный хлопок твердые соски и ту самую полоску гладкой кожи на животе, где хищно поблескивал серебряный пирсинг. Воздух между ними стал густым от сексуального напряжения. Шотландец шумно, с присвистом выдохнул сквозь стиснутые зубы. Он был слишком тактильным человеком, чтобы просто стоять и смотреть. Не в силах больше сопротивляться этому дурманящему притяжению, Соуп медленно поднял правую руку. Он не стал касаться ее грубой тактической перчаткой — вместо этого он зубами стянул кевлар с пальцев, отбросив перчатку куда-то на стол, чтобы чувствовать ее кожу по-настоящему. Его большая, горячая, испещренная мелкими шрамами и мозолями ладонь медленно, почти неуверенно легла на ее челюсть. Большой палец шотландца мягко, с пугающей нежностью скользнул по ее скуле, обводя контур лица и останавливаясь у самого уголка ее приоткрытых, улыбающихся губ. Контраст его грубой, убивающей руки и ее теплой, мягкой кожи был ошеломляющим. — Jesus, Саша... Ты думаешь, если ты спрячешь от меня эти свои дьявольские зеленые глаза, мне станет легче? — прошептал Соуп. Его голос сорвался, превратившись в глубокий, интимный и невероятно хриплый рокот, вибрирующий в самой груди. Он подался еще ближе, так что теперь их разделяли жалкие миллиметры. Александра могла чувствовать исходящий от него жар и тяжелые, ритмичные удары его сердца сквозь плотный свитер. — То, что ты закрыла глаза, делает всё только хуже. Потому что теперь я смотрю на твои губы. На твою шею. И я чертовски хочу узнать, какая ты на вкус. Его дыхание, пахнущее терпким мужским парфюмом и адреналином, обжигало ее кожу. Большой палец Джона осторожно, на грани дозволенного, мазнул по ее нижней губе, словно проверяя, оттолкнет она его сейчас или позволит зайти дальше. Вся его напускная бравада исчезла, оставив лишь оголенное, пульсирующее желание и абсолютную зависимость от того, что скажет или сделает эта дерзкая блондинка в следующую секунду.