Дуэль

Вместо робкого вздоха, смущенного трепета или хотя бы попытки отстраниться, Александра сделала то, что окончательно и бесповоротно добило хваленый самоконтроль элитного оперативника. Не открывая глаз, она чуть раздвинула губы в лукавой полуулыбке и просто показала ему язык. Это было настолько по-детски дерзко, настолько нелепо в своей абсурдности, но в то же время — убийственно эротично. Влажный, розовый кончик ее языка мазнул прямо по грубой, мозолистой подушечке большого пальца Мактавиша, который все еще замирал у ее рта. И в этот момент тусклый свет комнаты вновь выхватил хищный влажный блеск серебряной штанги пирсинга. Для Джона этот мимолетный, дразнящий контакт оказался сродни удару током. Влажное, обжигающее тепло ее языка на его огрубевшей коже послало такой мощный электрический разряд прямо в пах, что шотландец глухо, рвано выдохнул, словно ему выбили воздух из легких. В его голове, где до этого еще теплились жалкие остатки разума и армейской выдержки, что-то с оглушительным треском оборвалось. Эта крошечная украинская ведьма не просто играла с огнем — она танцевала на минном поле в босоножках, дразня его каждым своим жестом, и наслаждаясь тем первобытным хаосом, который творила с его телом. Широкая грудь Соупа тяжело и судорожно вздымалась, теперь почти касаясь ее просвечивающего топа. Он не отдернул руку. Напротив, повинуясь абсолютно темному, неконтролируемому инстинкту, его большой палец чуть надавил на ее припухшую нижнюю губу, заставляя приоткрыть рот чуть шире. Шершавая кожа Мактавиша невесомо, на грани дозволенного, скользнула по гладкому холоду серебряной сережки на ее языке. Сердце сержанта колотилось о ребра так сильно, что он слышал его пульс в собственных ушах. Его лицо оказалось в каких-то жалких миллиметрах от ее лица, и он мог пересчитать каждую светлую ресничку на ее опущенных веках. — Fucking hell, lass... — прорычал он. В его сорвавшемся голосе не осталось ни капли былой напускной бравады, только густая, темная, как смола, животная потребность. — Ты вообще понимаешь, что ты сейчас делаешь? Сначала сводишь меня с ума своим видом, потом этот проклятый пупок, а теперь это... Его обжигающее, пахнущее какао дыхание опаляло ее кожу. Соуп чуть наклонил голову, его губы оказались в миллиметре от ее губ, так близко, что их дыхание смешалось в одно целое. — Если ты сейчас же не спрячешь этот свой чертов пирсинг, Саша, — прохрипел шотландец, и его голос вибрировал глубоко в груди, отдаваясь дрожью в ее теле, — я клянусь, я попробую его на вкус прямо сейчас. И мне будет абсолютно плевать, если сюда ввалится весь твой медицинский корпус вместе с моим лейтенантом. Ты испытываешь судьбу, куколка. И твое время вышло. Как вода, ускользающая сквозь пальцы в самую последнюю секунду, Александра в очередной раз сломала все его хищные сценарии. Как раз в тот момент, когда губы шотландца уже готовы были смять ее рот в обжигающем поцелуе, она играючи, с поразительной грацией крутнулась на босых пятках. Воздух со свистом разрезал пространство между ними, и вместо желанных губ и влажного блеска пирсинга перед глазами опешившего Мактавиша оказалась ее спина. — Все, спрятала! — со звонким, победным смехом заявила она, совершенно не смущаясь того, что только что довела стокилограммового бойца до состояния абсолютного, звенящего сексуального помешательства. Ее голос звучал так легко и беззаботно, словно они играли в детскую игру, а не балансировали на тонкой грани между флиртом и взрывом животной страсти. Соуп так и остался стоять, нависая над столом. Его рука, только что гладившая ее щеку, замерла в воздухе, обхватив лишь пустоту. Он медленно закрыл глаза, опустил голову, и из его груди вырвался глубокий, вибрирующий звук — нечто среднее между рыком разочарования и стоном мученика, который быстро перерос в густой, раскатистый хохот. Эта девчонка была не просто катастрофой, она была стихийным бедствием, сносящим его пуленепробиваемое эго с лица земли. Мактавиш потер лицо большой ладонью, пытаясь сбить пульс, который сейчас стучал в висках с силой отбойного молотка. Но если Александра думала, что, отвернувшись, она лишит его визуального допинга, она фатально ошиблась. Для такого охотника, как Джон, этот новый ракурс оказался ничуть не менее сводящим с ума. Перед его потемневшим взором теперь предстала изящная линия ее шеи, открытая из-за переброшенной на грудь светлых волос. Тонкая ткань белого топа натянулась на спине, очерчивая мягкую ложбинку позвоночника, а свободные клетчатые штаны, низко висящие на бедрах, открывали дразнящий вид на ямочки на пояснице и плавный, округлый переход к ягодицам. Не сказав ни слова, Соуп сделал один плавный, бесшумный шаг вперед, вплотную придвигаясь к ней со спины. Он не стал ее хватать — вместо этого он просто оперся обеими руками о край стола по бокам от ее бедер, вновь запирая девушку в ловушку, но теперь из его рук и горячего, массивного тела, которое она чувствовала всем позвоночником. Мактавиш чуть склонил голову, так что его губы оказались в жалком миллиметре от беззащитной, чувствительной кожи на ее затылке. — Спрятала, значит? — его голос упал до интимного, обжигающего шепота, от которого по спине побежали бы мурашки. Горячее дыхание шотландца зашевелило тонкие пушковые волоски на ее шее. — Bloody hell, lass... Повернуться спиной к изголодавшемуся хищнику — это худшая тактика выживания, которую только можно было придумать. Потому что вид сзади мне нравится ничуть не меньше. И теперь у меня перед глазами твоя шея, которую я безумно хочу укусить. Это произошло быстрее, чем успели сработать хваленые рефлексы опытного оперативника. Александра не стала убегать, смущаться или играть в покорную жертву. Она резко, порывисто обернулась, сокращая те жалкие миллиметры, что их разделяли, и сама впилась в его губы поцелуем. Никакой нерешительности — только чистая, сбивающая с ног женская инициатива, помноженная на дикий, искрящийся адреналин. Ее руки, такие маленькие на его фоне, уверенно легли на широкие плечи, пальцы вцепились в жесткую ткань темного тактического свитера, с силой притягивая этого огромного, опасного мужчину к себе. Столкновение их губ было сродни удару. Первую долю секунды Джон Мактавиш стоял абсолютно ошарашенный. Его мозг, привыкший контролировать любую ситуацию, на мгновение просто отказался обрабатывать тот факт, что эта хрупкая девчонка только что перехватила инициативу и атаковала первой. Но шок длился ровно один удар сердца. Как только мягкие, горячие губы Саши уверенно смяли его собственные, а на языке осел сладкий, дурманящий вкус ванильного какао, инстинкты шотландца взорвались с первобытной, сокрушительной силой. Из его широкой груди вырвался глухой, утробный рык, похожий на рокот сорвавшегося с цепи зверя. Джон распахнул губы, отвечая на ее поцелуй с такой жадной, отчаянной потребностью, словно задыхался, и она была его единственным глотком кислорода. И в ту же секунду его горячий, шершавый язык встретился с холодным, гладким металлом ее пирсинга. Этот крошечный кусочек серебра, скользнувший по его губам и нёбу, стал той самой искрой, которая окончательно подорвала пороховой погреб его самоконтроля. То, что еще минуту назад было игрой и словесными дразнилками, мгновенно переросло в пожар. Поцелуй стал глубоким, влажным, непристойно откровенным. Соуп целовал ее так, как привык жить — жадно, нагло, забирая всё без остатка и сплетаясь с ней языками в обжигающем ритме. Его огромные, тяжелые ладони, наконец-то получившие свободу действовать, сорвались с края деревянной столешницы. Одна рука собственнически, жестко обхватила Александру за талию. Его грубые пальцы скользнули по резинке клетчатых штанов и с жадностью впились в обнаженную, обжигающе-теплую кожу на ее пояснице, с силой вжимая девушку вплотную к своему массивному телу. Он хотел, чтобы она почувствовала твердость его мышц и то тяжелое, болезненное напряжение в паху, до которого она его довела. Вторая ладонь зарылась в ее светлые волосы на затылке, удерживая, фиксируя, не давая ни единого шанса разорвать этот сумасшедший контакт. Температура в тесной комнатке, казалось, взлетела до предела. Воздух пропитался терпким запахом его одеколона, сладкой ванили и густым феромоном чистой животной страсти. Их тела слились в единое целое: хрупкость и мягкость ее форм безжалостно сминались под напором его грубой, армейской силы. Соуп притиснул ее к краю стола, заставляя чуть прогнуться назад, и продолжал ненасытно, глубоко целовать, полностью отдаваясь нахлынувшему на них обоих безумию. Поцелуй становился всё более жадным, глубоким и влажным, стирая все мыслимые границы между их телами. Александра не просто отвечала на его напор — она задавала свой собственный, сводящий с ума ритм. Ее руки скользнули с его плеч ниже, обхватывая мощную шею, а бедра подались вперед, вжимаясь в него с откровенной, бесстыдной грацией. Она знала, что делает. Девушка плавно, с тягучим, дразнящим давлением потерлась низом живота о плотную ткань его тактических штанов. Сквозь грубый армейский материал она безошибочно нашла то, что искала — твердую, как камень, пульсирующую от переизбытка крови и желания плоть шотландца. Каждое ее движение, каждое медленное, раскачивающееся трение ее мягкого тела о его болезненно напряженную эрекцию выбивало из легких Мактавиша остатки кислорода. Из груди Соупа вырвался сдавленный, хриплый стон. Его пальцы, до побеления костяшек сжимавшие ее талию, судорожно скомкали ткань ее пижамных штанов. Он был готов прямо здесь, на этом хлипком деревянном столе, сорвать с нее одежду, забыв о субординации, открытых окнах и о том, где они находятся. Мозг шотландца отключился, затопленный первобытной похотью. Александра терлась о его стоящий член с такой невероятной, порочной умелостью, что Джон почувствовал, как у него темнеет в глазах от накатывающего экстаза. Он инстинктивно подался навстречу ее бедрам, с силой вжимаясь в ее мягкость, его язык яростно сплетался с ее языком, играя с холодной штангой пирсинга, пока их дыхание не превратилось в единый горячий, рваный поток. И именно в ту секунду, когда рука Соупа уже скользнула под резинку ее штанов, чтобы коснуться обнаженной кожи, тишину комнаты разорвал резкий, пронзительный звук. Телефон во внутреннем кармане его разгрузки завибрировал и зашелся оглушительной, сухой армейской трелью закрытого канала связи. Звук ударил по нервам, как выстрел над ухом. Мактавиш замер, тяжело и шумно втягивая воздух сквозь стиснутые зубы. Секунду он пытался игнорировать звонок, упрямо утыкаясь горячим лбом в плечо Александры, отчаянно желая просто выкинуть этот проклятый аппарат в окно. Но армейские рефлексы, вбитые годами службы, сработали помимо его воли. Звонок по защищенной линии означал только одно — командование. Тяжело, с физической болью оторвавшись от влажных, припухших губ девушки, Джон судорожно выдохнул. Его глаза были совершенно черными, затуманенными диким желанием, а грудь вздымалась, как кузнечные меха. Дрожащей рукой он достал телефон и посмотрел на экран. — Bloody hell... — хрипло, с отчаянием обреченного прохрипел шотландец. Он принял вызов, и его голос, еще секунду назад бархатный от страсти, прозвучал грубо и отрывисто: — Мактавиш. Так точно, сэр. Иду. Он сбросил вызов, и медленно, словно сквозь толщу воды, отстранился от стола. Зрелище было одновременно комичным и полным неподдельной мужской боли. В паху сержанта, натягивая плотную ткань штанов так, что грозила разойтись молния, бугрилась мощная, каменная эрекция. Скрыть это было физически невозможно. Джон болезненно поморщился, чуть ссутулив широкие плечи, и бросил на Александру — растрепанную, тяжело дышащую, со блестящими от поцелуев губами — взгляд, полный животного голода и мучительного сожаления. — Ты ведьма, Саша, — прорычал он, пятясь к двери с грацией подстреленного медведя, стараясь хоть немного скрыть пульсирующую проблему между ног. — Клянусь Богом, я вернусь. И тогда никакой лейтенант и никакой телефон тебя не спасут. Не дожидаясь ответа, Соуп развернулся и, тяжело ступая, вышел в коридор, унося с собой запах терпкого парфюма и ту невыносимую, тянущую боль неудовлетворенного желания, которую ему теперь придется тащить прямиком в штаб. Коридор казармы встретил шотландца предательским, прохладным сквозняком, но Джону казалось, что он идет сквозь раскаленную пустыню. Каждый шаг отдавался глухой, пульсирующей болью в паху. Грубая ткань тактических штанов, которая обычно спасала от царапин и ссадин, сейчас превратилась в изощренное орудие пыток, безжалостно натирая болезненно напряженную плоть. Мактавиш шел слегка ссутулившись, неестественно расставив ноги и отчаянно пытался оттянуть вниз край своего свитера. Но это не помогало от слова совсем. Эрекция была настолько мощной, что скрыть ее под одеждой было физически невозможно. В крови все еще бушевал первобытный адреналин, а на губах фантомно горел вкус сладкой ванили и холодного металла ее пирсинга. Когда он свернул за угол, выходя в ярко освещенный холл перед штабными помещениями, его ждала засада. Возле автоматов с кофе толпилась группа солдат — несколько британцев из смежного отряда и пара здоровяков из немецкого KSK, с которыми они сегодня тренировались. Увидев тяжело ковыляющего, сжавшего челюсти сержанта, бойцы мгновенно замолчали. На секунду в холле повисла тишина, а затем их натренированные взгляды, как по команде, опустились на впечатляющий, выпирающий бугор в районе ширинки его штанов. Тишину разорвал дружный, оглушительный гогот. — Соуп, мать твою, что с тобой?! — сквозь слезы от смеха выдавил один из британцев, сгибаясь пополам и опираясь на автомат с газировкой. — Ты что, проглотил светошумовую, и она застряла на выходе? — Похоже, у сержанта личное оружие снято с предохранителя! Эй, Мактавиш, смотри не прострели стену, нам тут еще спать! — подхватил второй под одобрительное, громогласное улюлюканье немцев. Любой другой на месте Джона сгорел бы со стыда или попытался бы прикрыться руками, но у шотландца напрочь отсутствовал ген смущения. Его разгоряченное лицо расплылось в кривоватой, мученической, но все еще наглой ухмылке. Он запустил руку в свой растрепанный ирокез и послал хохочущих сослуживцев в такие глубокие дебри шотландского мата, которых не было ни в одном словаре. — Завалите ебальники, дрочилы! — рыкнул Соуп густым, раскатистым басом, впрочем, без особой злобы, продолжая свое тяжелое шествие сквозь толпу. — Вы бы душу дьяволу продали, лишь бы у вас в штанах была хотя бы половина моей проблемы! Уступите дорогу инвалиду, пока я не начал раздавать пиздюли прямо здесь! Саймона в коридоре не было. Штабная дверь оказалась приоткрыта, оттуда доносились приглушенные голоса командования, а Соуп, тяжело дыша, остановился за пару метров до входа. Он прислонился разгоряченным лбом к холодной бетонной стене, стараясь сбить пульс и привести в порядок взбунтовавшийся организм. Холод чуть отрезвлял, но тянущая, саднящая боль в паху никуда не делась. Каждое соприкосновение натянутой ткани штанов с болезненно-чувствительной кожей напоминало ему о том, как Александра прижималась к нему, как терлась мягкими бедрами, играя его выдержкой, словно дешевой игрушкой. Сержант судорожно втянул носом застоявшийся воздух коридора, но вместо запаха хлорки и сырости его ноздри снова уловили въевшийся в форму фантомный, дурманящий аромат ванили и сладкого какао. Воспоминание о том, как ее язык играл с пирсингом, вновь отправило в пах электрический разряд, заставив шотландца глухо, сквозь стиснутые зубы застонать. Он с силой зажмурился, сжимая руки в кулаки так, что захрустели суставы. Эта девчонка не просто играла с ним — она перевернула его мир с ног на голову за какие-то пару часов. — Твою же мать… — прохрипел Мактавиш себе под нос, изо всех сил пытаясь загнать первобытные инстинкты глубоко внутрь и вытащить на поверхность армейскую дисциплину. Ему нужно было войти в этот чертов зал для брифингов и делать вид, что он способен слушать доклады о тактических передвижениях, когда его мозг был занят лишь одним: как сорвать с нее эти проклятые клетчатые штаны. Джон медленно открыл глаза — почти черные от невыплеснутого желания. Взгляд шотландца посуровел, приобретая знакомую, хищную цепкость. Он стоял под стеной, сжимая челюсти, и дал себе клятву. Он обещал себе, что этого так не оставит. Эта маленькая ведьма начала игру, в которой у него сорвало все тормоза, и теперь он был намерен довести ее до конца. И когда он вернется в ту комнату, он больше не позволит ни одному звонку, ни одному чертову лейтенанту или командованию прервать их. Соуп сделал глубокий, рваный вдох, с силой поправил разгрузку, стараясь хоть немного скрыть последствия своей капитуляции, и, нацепив на лицо маску невозмутимого профессионализма, толкнул тяжелую дверь в зал брифингов. Следующий день обрушился на военную базу безжалостным, свинцовым небом и оглушительным ревом дизельных двигателей, стирая без остатка всю интимную, дурманящую дымку минувшей ночи. Совместные учения вошли в самую активную, изматывающую фазу. Лагерь превратился в единый, безостановочно лязгающий механизм. В воздухе густо висела взвесь из мелкой мороси, едкого запаха жженого пороха, солярки и пота. Не было ни минуты на перекур, ни секунды на лишние разговоры — только сухие команды на немецком и английском, грохот холостых очередей и тяжелый топот сотен армейских ботинок, месящих вязкую грязь на полигонах. Для Александры этот день превратился в бесконечный конвейер. Практика на полигоне оказалась далека от теории в теплых аудиториях университета. Ссадины, выбитые пальцы, растяжения, сорванные в кровь мозоли от канатов и жестких падений — хваленые немецкие спецназовцы калечились на полосе препятствий с завидной регулярностью. Саша моталась между медицинскими тентами, не снимая плотных латексных перчаток. Ее светлые волосы были намертво стянуты в тугой пучок, под глазами залегли тени от усталости, а форменная куртка пропахла йодом и сыростью. Но она работала с той самой пугающей, ледяной эффективностью, которая так поразила всех вчера. В этой суете, криках и хаосе она чувствовала себя парадоксально спокойно — здесь не было места призракам ее прошлого, здесь была только конкретная, осязаемая работа. На другом конце базы Джон Мактавиш яростно выжигал остатки вчерашнего адреналина и того мучительного, тянущего напряжения, которое не давало ему спать полночи. Сержант носился по тренировочному комплексу, выбивая двери, штурмуя макеты зданий и срывая голос в хриплый лай, координируя свой отряд. Его лицо было измазано маскировочной краской и копотью, тактический свитер насквозь пропитался потом, а мышцы гудели от запредельных нагрузок. Физическая боль и усталость должны были отрезвить его, но каждый раз, когда он стискивал зубы на спусковом крючке, мозг предательски подкидывал ему фантомный вкус сладкой ванили и ощущение холодного металла на его языке. Из-за сумасшедшего графика их пути пересекались лишь мельком — на пару мимолетных секунд где-то между плацем и полевой кухней. У них не было времени даже на то, чтобы бросить друг другу дежурное приветствие. Но слова были и не нужны. Всякий раз, проходя мимо медицинского блока во главе своего отряда, покрытый грязью и потом МакТавиш поворачивал голову. Его штормовые глаза находили в толпе миниатюрную фигурку блондинки и впивались в нее таким тяжелым, откровенно голодным и обещающим взглядом, что воздух между ними, казалось, начинал искрить. Александра чувствовала этот взгляд спинным мозгом. Она замирала, отрываясь от перевязки очередного бойца, медленно поднимала свои пронзительно-зеленые глаза и смотрела прямо на сержанта. На ее уставшем лице не было ни смущения, ни попытки отвести взор. Лишь уголок ее губ чуть дергался вверх, складываясь в ту самую дьявольскую, дразнящую полуулыбку, которая говорила красноречивее любых слов. Это молчаливое, натянутое до предела напряжение висело над ними весь день, словно бомба с часовым механизмом, и оба прекрасно понимали, что как только на базу опустится ночь, этот таймер неизбежно дойдет до нуля. Военная база, переполненная сотнями измотанных, напитанных тестостероном и адреналином мужчин, была идеальной средой для того, чтобы любая женщина оказалась в центре внимания. А такая девушка, как Александра — с ее ангельским лицом, роскошной фигурой, которую не могла скрыть даже мешковатая форма, и заразительным, смелым смехом, — действовала на солдат, как магнит на железную стружку. У Джона Мактавиша определенно были конкуренты, и их было слишком много. На протяжении всего дня медицинский тент то и дело осаждали бойцы, у которых внезапно обнаруживались «нестерпимо болящие» царапины, легкие ушибы или фантомные растяжения. Британцы, американцы, рослые немцы из KSK — казалось, каждый второй пытался использовать свой шанс, чтобы поймать на себе ее взгляд и перекинуться парой слов. Александра справлялась с этим потоком мужского внимания виртуозно. В отличие от других студенток, которые краснели и смущенно хихикали от армейских сальностей, Саша чувствовала себя в этой среде абсолютно естественно. Она перематывала запястья здоровенным спецназовцам, обрабатывала ссадины и с улыбкой отбивала самые топорные, прямолинейные подкаты. Когда очередной немецкий снайпер, играя мышцами, пытался пригласить ее выпить пива после отбоя, она лишь звонко смеялась, ловко затягивая бинт на его предплечье так, что тот ойкал, и отвечала какой-нибудь хлесткой шуткой. Она не отталкивала их грубо, но и не подпускала близко, выстроив идеальную дистанцию. Однако этот флирт, эти сальные, раздевающие взгляды, которые мужчины бросали на ее грудь и талию, когда она отворачивалась за медикаментами, не могли остаться незамеченными. Джон МакТавиш наблюдал за всем этим блядским цирком со стороны, и с каждым часом его кровь закипала всё сильнее. Он стоял у армейского внедорожника, делая вид, что проверяет снаряжение, но его штормовые глаза, сузившиеся в две опасные щели, не отрывались от медицинского блока. В шотландце, живущем животными инстинктами, проснулся такой дикий, первобытный собственнический голод, от которого у него буквально сводило челюсти. Он помнил, что скрывается под ее белой футболкой. Он знал вкус ее губ и помнил холод серебряной штанги на ее языке. И мысль о том, что эти идиоты сейчас пускают слюни на ту, которая еще ночью стонала в его руках, терлась о его пах и сводила его с ума, вызывала у Соупа непреодолимое желание подойти и переломать им ноги. Его огромная, затянутая в тактическую перчатку ладонь с такой силой сжала цевье штурмовой винтовки, что пластик угрожающе скрипнул. МакТавиш тяжело, со свистом выдохнул сквозь зубы. Он видел, как очередной британец из смежного взвода слишком близко наклонился к Саше, что-то мурлыча ей на ухо. Внутри шотландца взревел внутренний зверь, требующий немедленно вмешаться, задвинуть девчонку себе за спину и популярно объяснить каждому на этой базе, кому она принадлежит. И словно почувствовав этот тяжелый, испепеляющий импульс ревности, Александра подняла голову. Поверх плеча распинающегося перед ней британца она встретилась взглядом с Джоном. Ее руки продолжали механически складывать инструменты, но в зеленых глазах вспыхнул тот самый лукавый, провокационный огонек. Она видела его сжатые кулаки, видела хищную, напряженную позу и абсолютно точно понимала, до какого исступления доводит сержанта. Саша чуть заметно повела плечом, словно говоря: «Видишь, сержант? Ты здесь не один», и одарила Соупа такой обжигающе-дерзкой полуулыбкой, что у него внутри окончательно сорвало все предохранители. Ожидание вечера превратилось для него в физическую пытку. Тяжелые, свинцовые сумерки наконец-то опустились на военную базу, приглушив лязг металла и лай командиров. Изматывающая смена подошла к концу, и девушки-парамедики, едва держась на ногах от усталости, решили, что заслужили легальный способ снять стресс. Сбросив провонявшие йодом и потом форменные куртки, они стайкой отправились в ближайший немецкий паб, расположенный всего в паре километров от КПП. Это было классическое, шумное заведение: с дубовыми столами, потемневшими от времени балками на потолке и густым, обволакивающим запахом жареных колбасок, хмеля и пролитого на стойку темного пива. Александра, приняв горячий душ, сменила мешковатую форму на гражданскую одежду. На ней были простые, но идеально сидящие, обтягивающие бедра джинсы и мягкий, облегающий черный лонгслив с достаточно глубоким вырезом, чтобы не скрывать, а лишь подчеркивать тяжелую, пышную грудь. Ее длинные светлые волосы, освобожденные от тугого медицинского пучка, рассыпались по плечам мягкими волнами. Девушка сидела в центре деревянной кабинки, окруженная щебечущими подругами, и с искренним наслаждением делала большой глоток ледяного мюнхенского нефильтрованного из массивной стеклянной кружки. Как она и обещала шотландцу — в Германии она пила только пиво. Белая шапка пены осталась на ее губах, и Саша со смехом слизнула ее кончиком языка, вновь обнажив хищно блеснувший пирсинг. Однако план просто расслабиться в женской компании дал трещину с первых же минут. Паб был забит под завязку не только местными бюргерами, но и уволенными в увольнительную солдатами с базы. Появление компании молодых, красивых студенток вызвало предсказуемый эффект. К их столику то и дело подходили то британцы, то немцы, пытаясь угостить выпивкой, втянуть в разговор или просто бесстыдно попялиться на декольте Саши и ее смеющиеся зеленые глаза. Девушка виртуозно держала оборону, отшучивалась и не позволяла никому подсесть слишком близко, но внутри нее тугой пружиной скручивалось предвкушение. Она прекрасно знала, что делает, покинув базу именно сегодня. Она бросила вызов. И ответ не заставил себя ждать. Колокольчик над массивной входной дверью паба звякнул, впуская внутрь порцию сырого уличного воздуха, но завсегдатаи даже не обернулись. Зато Александра спиной почувствовала, как изменилось давление в помещении. Сквозь табачный дым и гул голосов она подняла глаза и безошибочно нашла его. Джон МакТавиш стоял на пороге, возвышаясь над толпой горой литых мышц. Он переоделся: вместо тактической экипировки на нем были темные джинсы и плотно обтягивающая широкую грудь черная футболка, сквозь которую явно проступал рельеф тела, а на шее тускло поблескивали армейские жетоны. Шотландец не смотрел ни на бармена, ни на других солдат. Его потемневший, штормовой взгляд, в котором сейчас плескался чистый, неприкрытый охотничий голод, сканировал зал ровно до тех пор, пока не намертво не зацепился за фигуру Александры. Он увидел ее распущенные волосы, бокал пива в ее руке и тех двух британцев, что крутились возле ее столика. Скулы на небритых щеках сержанта угрожающе дрогнули. Медленной, тяжелой походкой хищника, вышедшего за своей добычей, Соуп двинулся прямо сквозь толпу, заставляя людей инстинктивно расступаться перед его темной, давящей аурой. Мактавиш надвигался на их столик с грацией тяжелого танка, у которого сорвало башню. Двое британских пехотинцев, что еще секунду назад распускали павлиньи хвосты перед Александрой, спинным мозгом почуяли его приближение. Обернувшись и наткнувшись на убийственный, потемневший взгляд сержанта ОВС, чьи габариты и аура не сулили ничего хорошего, они мгновенно сдулись, пробормотали невнятные извинения и поспешно растворились в толпе. Джон даже не удостоил их кивком. Его фокус был намертво, до судорог в сжатых челюстях, зафиксирован на девушке, мысли о которой сводили его с ума последние двадцать четыре часа. Александра не дрогнула. Когда огромный шотландец приблизился вплотную, заслонив собой свет тусклых ламп и обдав ее теплым запахом мужского парфюма, смешанного с прохладой улицы, она даже не подумала смутиться или отвести взгляд. Напротив, девушка чуть подалась вперед, опираясь локтями о потертую деревянную столешницу. Черная, эластичная ткань лонгслива предательски натянулась, акцентируя внимание на глубокой ложбинке между тяжелых грудей, что мгновенно заставило зрачки Соупа расшириться. Саша приподняла массивную, запотевшую кружку с нефильтрованным пивом и, глядя прямо в его пылающие собственническим голодом глаза, звонко, искренне рассмеялась. — Здравствуйте, сержант, не хотите пива? — ее голос, пронизанный дразнящей, лукавой иронией, мягко перекрыл гул забитого до отказа немецкого паба. Этот смех — раскатистый, грудной, заставляющий ее плечи соблазнительно подрагивать — снова сработал как идеальный огнетушитель, сбивающий всё его смертоносное напряжение. Она сидела перед ним расслабленная, пьяняще-красивая, и играючи, одной дежурной фразой обесценивала тот первобытный пожар ревности, с которым он ворвался в это заведение. Подруги Саши за столом мгновенно притихли, во все глаза рассматривая возвышающегося над ними гиганта с ирокезом, от которого исходила настолько концентрированная мужская энергетика, что, казалось, что воздух сейчас загорится. Но Соуп не замечал никого, кроме нее. Его широкая грудь тяжело вздымалась, а убийственное выражение лица медленно, словно нехотя, начало трансформироваться. Уголок его искусанных губ пополз вверх, складываясь в кривоватую, откровенно хищную ухмылку. Он оперся обеими массивными руками о край их стола, вторгаясь в личное пространство Александры так близко, что она могла пересчитать мелкие шрамы на его небритых щеках. — Пива, значит? — хрипло, с густым глазгонианским раскатом переспросил Мактавиш. Он не стал церемониться: его большая, грубая ладонь уверенно накрыла ее маленькие пальцы, все еще сжимающие стеклянную ручку бокала. Обостренные рецепторы мгновенно вспыхнули от контакта с ее теплой кожей. Джон плавно, но непреклонно притянул кружку к себе и, не разрывая зрительного контакта с зелеными глазами девушки, сделал огромный, жадный глоток прямо с того края, где мгновение назад была белая пена и ее губы. — Вкусное, — выдохнул он, с громким стуком ставя полупустую кружку на стол. Шотландец подался еще ближе, понизив голос до интимного, вибрирующего шепота, предназначенного только для нее: — Но клянусь, Саша, это совсем не то, что я пришел здесь пробовать.