Дуэль

Тот день рождения в ресторане стал настоящим минным полем, на котором они оба подрывались с завидной регулярностью. Появление вежливого, спокойного Томаса среди гостей сработало для МакТавиша как красная тряпка. Весь вечер шотландец сверлил немецкого доктора тяжелым, убийственным взглядом и по-собственнически сжимал талию Александры при каждом удобном случае. Они ссорились раз десять: яростным, сдавленным шепотом в коридорах, на балконе, в такси. Но когда за ними закрылась дверь спальни, вся эта черная, первобытная ревность Джона вылилась в нечто совершенно иное. Он включил режим абсолютного, безжалостного соблазнителя. Густое кофейное масло для массажа стало его оружием. Его огромные, горячие ладони плавили ее гнев, с силой и пугающим знанием дела разминая ягодицы, спускаясь по бедрам, забираясь под живот. Он ласкал ее налитую грудь, пока она не начала задыхаться, а затем его шершавый язык опустился ниже. Джон знал каждый миллиметр ее тела. Он вылизывал ее жадно, глубоко, доводя чувствительный клитор до пульсирующего исступления, пока Александра окончательно не расслабилась, срывая голос в громких стонах и забывая обо всех ссорах, Томасах и собственных правилах. Эта капитуляция казалась сладкой ровно до того момента, пока спустя месяц реальность не ударила ее по лицу с силой кувалды. Александра стояла в ванной комнате, вцепившись побелевшими пальцами в край керамической раковины. Перед ее глазами, словно издеваясь, лежала пластиковая тест-полоска. Две яркие, жирные, абсолютно безапелляционные красные линии. В третий раз. Третий, мать его, раз! Кровь отхлынула от лица, а затем ударила в виски раскаленным свинцом. Два маленьких урагана уже разносили ее квартиру по кирпичикам, она спала по четыре часа в сутки, и теперь этот шотландский осеменитель, не умеющий держать свои инстинкты на поводке, снова заделал ей ребенка. Ярость, затопившая Сашу, была не просто горячей — это был ледяной, концентрированный, смертоносный яд. Схватив проклятый тест так, что пластик жалобно хрустнул в кулаке, она вылетела из ванной. В гостиной Джон, одетый в домашние серые штаны и футболку, беззаботно стоял у окна. На его широком, как шкаф, предплечье сидел годовалый Макс, увлеченно дергая отца за цепочку армейского жетона. Шотландец что-то басовито, с улыбкой шептал сыну, когда спинным мозгом почувствовал, как температура в комнате мгновенно упала ниже нуля. Он медленно обернулся и наткнулся на взгляд Александры. Ее зеленые глаза светились от неконтролируемой ненависти. — Опусти ребенка, Джон, — прошипела она. Ее голос упал до демонического, вибрирующего шепота, от которого по спине МакТавиша побежал ледяной пот. Она медленно, как хищник перед смертельным броском, сделала шаг в его сторону. В ее глазах не было ни капли шутки, только чистая, концентрированная жажда крови. — Опусти, иначе никакой, сука, шотландский бог тебе не поможет. Джон замер. Улыбка мгновенно стерлась с его лица. Он посмотрел на ее бледное, искаженное гневом лицо, на ее судорожно вздымающуюся грудь, а затем его взгляд медленно, как в замедленной съемке, опустился к ее сжатому кулаку, из которого торчал край белой пластиковой палочки. Огромный, бесстрашный спецназовец, не моргая, шумно сглотнул, осознавая, что прямо сейчас он находится в самом эпицентре ядерного взрыва, и бежать ему абсолютно некуда.. — Слышишь меня? Опусти, и я тебя пришибу прямо здесь, больной, похотливый ублюдок! — рявкнула Александра так, что, казалось, задребезжали стекла в оконных рамах. Ее голос сорвался с контролируемого, демонического шепота на отчаянный, звенящий крик. Лицо побледнело до мраморной синевы, а в зеленых глазах плескалась такая концентрированная, обжигающая ненависть, что элитному бойцу ОВС на секунду захотелось провалиться сквозь паркет. Инстинкты выживания, вбитые годами тренировок, заставили Мактавиша действовать с пугающей, механической осторожностью сапера. Он не сводил с нее потемневшего, настороженного взгляда, прекрасно понимая, что одно резкое движение — и эта крошечная, разъяренная женщина просто разорвет его голыми руками. Медленно, плавно, чтобы не спровоцировать ее на бросок раньше времени, Джон присел на корточки и бережно опустил ничего не подозревающего Макса на мягкий игровой коврик. Малыш, лишившись отцовских рук, недовольно крякнул, но тут же отвлекся на разбросанные кубики. Как только огромные руки шотландца оказались пустыми, Александра сорвалась с места. Она влетела в него с силой пущенного снаряда в тот самый момент, когда Джон только успел выпрямиться. Пластиковый тест с двумя жирными, издевательскими полосками с размаху полетел прямо ему в лицо, отскочил от скулы и с сухим стуком упал на ковер. Следом на его широкую, обтянутую серой футболкой грудь обрушился град яростных, отчаянных ударов. Ее маленькие кулаки били наотмашь, куда придется — по плечам, по ключицам, по животу. — Ненавижу! Животное! Тебе что, мозги на миссиях отшибло?! — кричала она, задыхаясь от ярости и слез бессилия, которые всё-таки брызнули из глаз. Каждый ее удар сопровождался отборной матерной бранью, в которой сплелись всё ее отчаяние, усталость от бессонных ночей и ужас перед тем, что ей снова придется проходить через этот ад. — Думал только о том, как бы засунуть свой член?! Я тебя убью, МакТавиш! Клянусь, я тебя просто уничтожу! Соуп даже не пытался перехватить ее запястья или защититься. Он стоял несокрушимой скалой, покорно принимая каждый удар, каждый выкрик, каждое оскорбление, потому что знал: он заслужил всё это до последней капли. Физическая боль от ее кулаков была ничтожна, но ее слова, полные неподдельного отчаяния, резали его без наркоза. Его потемневший взгляд на секунду опустился на пол, зацепившись за белый кусок пластика с красным крестом приговора. В голове шотландца билась абсолютно ненормальная, дикая мысль: несмотря на весь этот ад и ее готовность его убить, глубоко внутри, под ребрами, его первобытное, собственническое нутро торжествующе ревело. Она снова беременна. Третий МакТавиш. Но сейчас ему нужно было просто выжить под этим метеоритным дождем ее ярости. Она била до тех пор, пока у нее не сбилось дыхание, а костяшки пальцев не начали гореть от ударов о его твердые, как камень, мышцы. Александра тяжело отшатнулась, упираясь руками в колени, словно после долгого забега. Ее грудь судорожно, прерывисто вздымалась. Светлые волосы растрепались, прилипнув к влажным от пота и слез щекам, но в глазах всё еще горело неукротимое, уничтожающее пламя. Она выпрямилась, сжав челюсти. — Ну? — прошипела Саша, и этот вопрос прозвучал как лязг гильотины, готовой обрушиться ему на шею. Она ткнула дрожащим пальцем в валяющийся на ковре тест, словно в орудие убийства. — Что ты скажешь на этот раз, МакТавиш? Что это случайность? Что ты «не смог себя контролировать»? Или что ты опять решил доказать мне и всему миру, что можешь метить территорию, как облезлый дворовый пес?! Давай, просвети меня! Какое гениальное оправдание выдаст твой контуженный мозг сейчас?! Джон стоял неподвижно. Его грудь мерно вздымалась, футболка на ключице чуть сползла от ее яростных ударов, обнажая старый, белесый шрам. Шотландец медленно, тяжело втянул носом воздух, собирая в кулак всю свою выдержку, чтобы не позволить ни единому мускулу на лице выдать ту первобытную, глухую радость, которая бушевала у него в венах. Он опустил свой потемневший, штормовой взгляд на пластиковую полоску, затем перевел его на Виктора и Макса, возящихся в паре метров от них, и наконец посмотрел прямо в ее пылающие яростью глаза. Его голос, когда он заговорил, был низким, густым и вибрирующим, лишенным малейших попыток оправдаться или съехать с темы. В нем звучала лишь тяжелая, спрессованная и пугающе спокойная констатация факта. — Я не буду оправдываться, Саша, — произнес он, делая к ней один медленный, тяжелый шаг, словно сапер, приближающийся к неразорвавшейся мине. Огромная ладонь Соупа инстинктивно, но осторожно потянулась к ней. — Я не буду врать про случайности или потерянный контроль. Потому что я знал, что делаю. И я ни о чем не жалею. Слова упали в тишину гостиной, как чугунные гири, заставив Александру на мгновение оцепенеть от его наглости. — Ты хотела, чтобы я был просто воскресным папашей. Хотела жить своей идеальной, стерильной жизнью с докторами и правилами, — МакТавиш понизил голос до интимного, обжигающего рыка, останавливаясь вплотную к ней. — Но я предупреждал тебя: я не отдам то, что принадлежит мне. Я хотел этого ребенка, Саша. И я хотел его от тебя. Можешь бить меня, ненавидеть, выкидывать из дома, но этот факт ты уже не изменишь. Нас теперь пятеро. И я не сдвинусь с этого места, даже если ты притащишь сюда танковую дивизию. Телевизор в углу гостиной жизнерадостно бормотал голосами мультяшных героев, полностью приковав к экрану внимание Виктора и Макса. Этот мирный, беззаботный детский фон создавал абсолютно сюрреалистичный контраст с тем ядерным адом, который разверзся в паре метров от них. Александра сорвалась с цепи. На Джона МакТавиша обрушился такой артиллерийский шквал отборнейшего, многоэтажного мата, какого он не слышал за все свои годы службы в самых грязных казармах британского спецназа. Она виртуозно, без единой запинки перескакивала с забористого, хлесткого украинского на лающий, жесткий немецкий, а затем поливала его изощренными английскими ругательствами, проклиная его гены, его упрямство и тот день, когда он вообще появился на свет. Оперативник стоял под этим градом оскорблений, как скала под ливнем, и с каким-то мазохистским, онемевшим восхищением впитывал каждую фразу, понимая, что в словесных баталиях эта женщина превосходит его по всем фронтам. Она толкала его в грудь, требуя немедленно убираться, но он врос в паркет намертво, не сдвинувшись ни на миллиметр. В какой-то момент, задыхаясь от ярости и бессилия, Саша с пугающей медицинской детализацией пообещала отрезать ему «всё, что висит», чтобы он больше никогда в жизни не смог плодить своих шотландских клонов по всему миру. Угроза прозвучала настолько искренне и жестоко, что инстинкт самосохранения МакТавиша наконец-то сработал. Но вместо того, чтобы защищаться или отступать, он сделал то, что диктовало ему его животное, первобытное чутьё. Соуп перехватил ее мечущиеся руки, одним движением прижал эту разъяренную, пылающую фурию к своей груди и жестко, безапелляционно впился в ее губы. Он целовал ее жадно, властно, затыкая поток проклятий, пробуя на вкус ее гнев и игнорируя то, как она мычала, сопротивляясь в его железном капкане. Она вырвалась из его хватки с силой взведенной пружины, тяжело и прерывисто дыша. Ее губы покраснели и припухли от его грубого поцелуя, а грудь судорожно вздымалась. — Чертов шотландец, пошел вон! Кобель! — прошипела Александра, и от ее клокочущей ярости, казалось, сейчас начнет плавиться мебель. В зеленых глазах плескалась чистая, концентрированная ненависть. Соуп лишь тяжело сглотнул, не сводя с нее потемневшего, штормового взгляда. Он не произнес ни слова, но вся его массивная, застывшая фигура кричала о том, что он никуда не пойдет. И именно в эту секунду, на пике звенящего напряжения, беременная физиология нанесла Александре сокрушительный, предательский удар в спину. Она стояла слишком близко к нему. Тяжело втягивая ртом воздух, она вдруг полной грудью вдохнула его запах. Тот самый густой, тяжелый мужской парфюм, смешанный с ароматом кожи, разгоряченного тела и едва уловимым шлейфом сигарет, который еще пять минут назад вызывал у нее ярость, внезапно сработал как мощнейший токсин. Гормональный сбой превратил этот запах в удушливую, тошнотворную отраву. Разгоряченное гневом лицо девушки мгновенно побледнело, приобретя пепельно-зеленоватый оттенок. Тошнота ударила в горло тяжелым, неотвратимым спазмом, мгновенно перечеркнув всю ее злость и боевой запал. Глаза Саши расширились от накатившего ужаса. Она судорожно зажала рот ладонью, резко оттолкнула застывшего в недоумении МакТавиша с пути и пулей рванула в сторону ванной комнаты. Он остался стоять посреди гостиной, проводив ее растерянным взглядом, когда за ней с оглушительным треском захлопнулась дверь, а из-за стен послышались глухие, мучительные звуки того, как ее выворачивает наизнанку. Тонкое золотое кольцо, недавно появившееся на безымянном пальце Александры, мягко поблескивало в полумраке спальни. Это была безоговорочная, официальная капитуляция, оформленная сухими подписями в мюнхенском магистрате. У Саши просто не осталось сил воевать с этим бронебойным шотландским упрямством. Джон МакТавиш взял ее измором, окружив такой плотной, железобетонной стеной заботы, наглости и абсолютной надежности, что сопротивляться стало физически невозможно. К тому же, шестой месяц беременности давал о себе знать тяжелой, тянущей болью в пояснице и выпирающим животом, внутри которого, как показало очередное УЗИ, зрел третий мальчик. Еще один черноволосый, упрямый МакТавиш. Услышав это в кабинете врача, Джон сиял так, словно в одиночку захватил целую страну, а Саша лишь устало закатила глаза, окончательно смирившись с тем, что ее гены в этой семье не имеют права голоса. Однако штамп в паспорте ни на миллиметр не укротил их взрывоопасную динамику. Два тяжелых, доминирующих темперамента искрили при любом удобном случае. Они ссорились с упоением, громко, переходя на рык и хлопанье дверями. За малейшую провинность, неосторожную шутку или излишний контроль Александра, чьи гормоны устраивали ей настоящие эмоциональные качели, безжалостно выгоняла мужа из кровати. И командир спецназа, безропотно брал подушку, плед и уходил спать на жесткий пол у изножья их огромной кровати. Джон лежал в темноте на ковре, закинув руки за голову, и в его глазах не было ни капли обиды. Он улыбался. Он терпел каждую ее истерику, каждый ядовитый укол, потому что безумно, до боли под ребрами любил эту взрывную, бешеную, но такую родную женщину. Ему не нужна была покорная, тихая жена. Ему нужна была его Саша — стихия, которая сжигала его дотла и заставляла чувствовать себя живым. Но у этих ночных изгнаний всегда был один и тот же финал, продиктованный всё той же беременной, безжалостной физиологией. Спустя пару часов тишины, когда гнев выгорал, оставляя после себя лишь звенящую пустоту, широкая, прохладная кровать начинала казаться Александре невыносимо огромной. Гормоны, еще недавно толкавшие ее на скандал, делали резкий, крутой разворот. По телу разливался тяжелый, тягучий жар. Кожа становилась сверхчувствительной, требуя грубых прикосновений мозолистых рук, а легкие предательски жаждали вдохнуть терпкий запах его пота и одеколона. Саша ворочалась с боку на бок, обнимая подушку, кусала губы, злясь на свою слабость, но животное, первобытное желание оказывалось сильнее любой гордости. — МакТавиш... — раздавался в тишине спальни ее тихий, хриплый, но требовательный шепот. Александра свешивала руку с края матраса, нащупывая в темноте его широкое, горячее плечо. — Залезай обратно, чертов шотландец. Мне холодно. В темноте раздавался тихий, бархатистый смешок. Джон только этого и ждал. Огромная, темная фигура бесшумно поднималась с пола. Матрас тяжело прогибался под его стокилограммовым весом. Соуп не произносил ни слова, зная, что сейчас разговоры излишни. Он подползал к ней сзади, обхватывая ее со спины, и прижимал Александру к своей широкой, обжигающей груди. Его огромные ладони с пугающей нежностью ложились на ее большой живот, поглаживая там, где пинался их третий сын, а затем скользили выше, сминая тяжелую, чувствительную грудь. Горячие губы шотландца зарывались в ее затылок, целуя шею, плечи, вдыхая запах ее волос. И Саша, забыв обо всех ссорах, со стоном откидывала голову ему на плечо, полностью отдаваясь во власть этих грубых рук, которые научились любить ее так, как никто другой в этом мире.