Дуэль

Правила, установленные Александрой, были безжалостными, и она соблюдала их с фанатичной строгостью. Оставшиеся месяцы беременности превратились для МакТавиша в бесконечный, изматывающий тест на выносливость. Каждый день он приходил к ней в квартиру. Каждый день он приносил продукты, игрушки для Виктора, пытался помочь или хотя бы просто посидеть рядом. И каждый день, за малейшее нарушение ее личного пространства, за одну брошенную не вовремя фразу или слишком тяжелый, собственнический взгляд на ее живот, она выставляла его за дверь. — Выметайся, МакТавиш. Ты меня раздражаешь, — это стало ее дежурной, ледяной фразой, не подлежащей обжалованию. И огромный, опасный шотландец, стиснув челюсти до скрипа зубов, покорно разворачивался и уходил на лестничную клетку, чтобы на следующий день вернуться снова. Его упрямство было феноменальным. Оно билось об ее броню, как прибой о скалы: не пробивая, но методично, капля за каплей подтачивая основание. Александра же в глубине души лелеяла одну тайную, почти мстительную надежду. Она молилась, чтобы хотя бы второй сын унаследовал ее гены. Пусть у него будут зеленые глаза, светлые волосы, мягкие черты лица — что угодно, лишь бы не видеть в своем доме еще одно постоянное, живое напоминание о человеке, который перевернул ее жизнь с ног на голову. Но генетика клана МакТавишей оказалась такой же бескомпромиссной и железобетонной, как и сам Джон. Когда в холодный, вьюжный февральский день в палате мюнхенской клиники раздался первый, требовательный крик, Александра, измученная родами, взглянула на крошечный сверток, который акушерка положила ей на грудь. Надежда рухнула с оглушительным треском. Второй мальчик оказался еще более точной, пугающей копией шотландца, чем Виктор. Как на зло, у него был всё тот же тяжелый, упрямый лоб. Та же копна густых, абсолютно черных волос, смешно торчащих во все стороны. И когда младенец, перестав плакать, с трудом разлепил веки, на Сашу посмотрели темные, глубокие глаза, в которых уже сейчас читалась та самая грозовая, серо-голубая сталь. Это был стопроцентный, безоговорочный Мактавиш. Она назвала его Максимилиан. Макс. Спустя несколько дней, когда их выписали, Александра сидела в гостиной, держа на руках спящего Макса. Дверь открылась, и в квартиру шагнул Джон. Он знал о рождении сына — Лена, не выдержав прессинга шотландца, скинула ему сообщение. Соуп замер на пороге, не решаясь снять куртку. Его огромная грудь тяжело вздымалась, а глаза прикипели к крошечному свертку в руках Саши. Он сделал медленный, неуверенный шаг вперед. Александра не стала кричать или указывать на дверь. Она просто подняла на него усталый взгляд и чуть повернула ребенка так, чтобы Джон мог увидеть его лицо. МакТавиш подошел вплотную. Его дыхание сбилось. Он посмотрел на эти черные волосы, на эти упрямые черты лица своего второго сына, и его огромные руки предательски дрогнули. — Макс, — тихо произнесла Саша, разрушая тишину. В ее голосе не было привычного льда, только глубокое, материнское смирение перед неизбежным. — Можешь не нести свои ДНК-тесты, Джон. Твоя порода оказалась сильнее. Появление Макса в квартире перевернуло всё вверх дном, добавив к привычному шуму двойную дозу суеты. Но если Александра в первые недели балансировала на грани хронического недосыпа и физического истощения, то один член семьи был абсолютно, безоговорочно счастлив. Виктор. Мальчишка, который до этого был единоличным правителем квартиры, воспринял появление младшего брата не с ревностью, а с диким, неиссякаемым энтузиазмом. Ему казалось, что мама принесла из больницы новую, самую интересную игрушку в мире. Виктор мог часами стоять у кроватки, смешно нахмурив свои темные брови — точную копию отцовских, — и завороженно наблюдать, как Макс спит, кряхтит или машет крошечными кулачками. — Мой бат! — гордо заявлял Виктор каждому, кто приходил в дом, тыкая пухлым пальчиком в сторону младенца. Когда Джон приходил по вечерам, картина приобретала совершенно комичный масштаб. Шотландец, который теперь имел официальный допуск на территорию, хотя и под строгим надзором Александры, усаживался на ковер в гостиной. Виктор тут же забирался на его широкую спину, требуя катать его, как лошадка, а Мактавиш при этом умудрялся свободной рукой бережно придерживать бутылочку, из которой кормил Макса. Огромный, татуированный спецназовец, облепленный двумя своими абсолютными копиями, выглядел так нелепо и одновременно так органично, что Саша, наблюдая за ними с кухни, иногда ловила себя на мысли, что ее железобетонная броня окончательно покрылась трещинами. В один из таких вечеров, когда на улице хлестал мартовский дождь, Александра сидела за кухонным островом, обхватив руками кружку с остывшим чаем. Она наблюдала за гостиной. Виктор, утомленный беготней, уснул прямо на ковре, в обнимку с ногой Джона. А сам МакТавиш сидел, прислонившись спиной к дивану, и держал на своей широкой груди крошечного Макса. Младенец не спал — он вцепился крохотными пальчиками в армейский жетон отца, который тускло поблескивал в свете бра, и серьезно, не мигая, смотрел на него своими глазами. Джон что-то тихо, басовито шептал ему на ухо, поглаживая черную макушку большим пальцем. В этом жесте было столько обнаженной, беззащитной мужской нежности, что у Александры внезапно запершило в горле. Она встала, тихо подошла к ним и опустилась на корточки рядом с Джоном, чтобы забрать Виктора и переложить его в кроватку. МакТавиш медленно поднял голову. Их глаза встретились в полумраке. В шотландца не было ни триумфа, ни собственнической агрессии — лишь глубокая, тихая просьба. — Я могу остаться сегодня? — его голос прозвучал едва слышно, вибрирующим шепотом, чтобы не разбудить детей. — Просто на диване, Саша. Я знаю, что ты валишься с ног. Я подежурю с Максом, если он проснется, а ты наконец-то поспишь. Александра замерла. Привычная фраза «выметайся» уже крутилась на языке, но она посмотрела на его руки, бережно обнимающие их сыновей, на его осунувшееся от усталости лицо, и впервые за долгое время слова застряли в горле. Впервые она поняла, что эта война измотала их обоих до предела. Слова повисли в полумраке комнаты, тихие, но весомые. Джон не вздрогнул, но по тому, как медленно и глубоко он выдохнул, Александра поняла — он услышал ее. Это была не капитуляция, не приглашение в постель и даже не прощение. Это был холодный, прагматичный компромисс измученной бессонницей матери, которая впервые за долгое время позволила себе принять помощь. Но для МакТавиша это «Только на диване» прозвучало как оглушительная победа в затяжной, изматывающей траншейной войне. — Понял. Только на диване, — хрипло, с едва уловимой, теплой вибрацией в голосе отозвался Соуп. В его тоне не было ни капли триумфа или попытки продавить границы дальше. Только железобетонная, армейская готовность выполнить приказ. Саша молча, избегая смотреть ему в глаза, аккуратно подхватила спящего Виктора на руки. Теплое, тяжеленькое тельце старшего сына привычно легло на плечо, и она понесла его в детскую. Вернувшись в гостиную через пару минут, она принесла из спальни подушку и плед, бросив их на край дивана. Джон к этому времени уже переложил заснувшего Макса в его переносную люльку, стоящую здесь же, в гостиной, и теперь сидел, опершись локтями о колени, массируя переносицу. Она остановилась в дверном проеме, кутаясь в свой длинный халат. — Бутылочка со смесью в холодильнике, подогреватель на столе. Подгузники в нижнем ящике комода, — сухо, по-медицински отчеканила Александра инструкции, словно зачитывала рапорт. — Если он начнет кричать и ты не сможешь его успокоить за пять минут — будишь меня. Никакой самодеятельности, МакТавиш. Джон поднял голову. Свет ночника выхватил его жесткие, резкие черты лица, смягченные лишь тем, с какой глубокой, почти благоговейной благодарностью он сейчас на нее смотрел. — Я справлюсь, куколка. Иди спи, — тихо ответил он, и в этом коротком обещании было больше надежности, чем в любых клятвах. Александра развернулась и ушла в свою спальню, плотно прикрыв за собой дверь. Оказавшись одна в темноте, она рухнула на кровать, чувствуя, как гудят мышцы спины и как тяжело наливается свинцом голова. Она была уверена, что не сможет уснуть. Что будет прислушиваться к каждому шороху за стеной, ожидая, что огромный, неуклюжий спецназовец обязательно что-нибудь уронит, не справится с подгузником или разбудит обоих детей. Но тишина в квартире оставалась идеальной, мягкой и убаюкивающей. Лишь однажды сквозь сон она услышала тихое, требовательное кряхтение Макса, за которым тут же последовал низкий, бархатистый рокот Джона, что-то успокаивающе бормочущего на своем непонятном шотландском диалекте. Кряхтение стихло почти мгновенно, сменившись мерным звуком причмокивания. Саша сама не заметила, как ее напряженные плечи расслабились, а сознание провалилось в глубокий, спасительный сон — первый нормальный сон за последние несколько месяцев. Проснувшись утром, она вышла в гостиную и замерла. Картина перед ней была одновременно комичной и щемящей. Огромный Джон МакТавиш спал на узком для него диване, свесив ноги на пол, укрывшись ее пледом. А на его широкой груди, уютно свернувшись клубочком и пуская слюни прямо на его серую футболку, мирно спал Макс. В этот момент, глядя на двух абсолютно одинаковых, упрямых шотландцев. Тот первый раз на диване стал отправной точкой, после которой невидимая, но осязаемая граница между их мирами начала медленно, миллиметр за миллиметром, стираться. Джон не давил, не требовал перевести его в спальню и не заводил разговоров о статусе их отношений. Он просто был. Сначала его вещи заняли одну полку в шкафу, затем в ванной появилась его бритва, а тяжелые армейские ботинки окончательно прописались в прихожей, вытеснив из квартиры звенящую, одинокую тишину. К тому моменту, когда крошечному, черноволосому Максу исполнилось полгода, огромный шотландец стал неотъемлемой, несущей конструкцией их мюнхенского быта. Именно в эту устоявшуюся, парадоксально-гармоничную реальность ворвался шумный, неукротимый шотландский ураган. Семья МакТавишей, не выдержав долгой разлуки с внуками, снова высадилась в Германии. Но на этот раз обойтись встречами на нейтральной территории было невозможно. Джону пришлось привезти свой темпераментный клан — проницательную мать и двух острых на язык сестер — прямо в квартиру Александры. Знакомство, которого шотландец подсознательно боялся, ожидая столкновения двух стихий, прошло по совершенно непредсказуемому сценарию. Александра встретила их без тени заискивания, излишней суеты или попыток понравиться. Одной рукой придерживая на бедре полугодовалого Макса, который хмуро изучал новых родственников своими голубыми глазами, она с абсолютно спокойным, нордическим достоинством пригласила их в дом. Шотландские женщины, привыкшие к громким эмоциям, поначалу настороженно присматривались к этой хрупкой, светловолосой украинке с ледяным стержнем внутри. Но всё изменила одна короткая, бытовая сцена на кухне. Джон, решивший, что в присутствии своей семьи он должен выглядеть хозяином положения, попытался нарушить железную дисциплину. Пока Александра накрывала на стол, он втихаря выудил из шкафчика пачку шоколадного печенья и уже собирался выдать его прыгающему от нетерпения Виктору, которому до супа оставалось ровно десять минут. — МакТавиш, — голос Александры, даже не повысившей тон, хлестнул по кухне с хирургической точностью, перекрыв гомон шотландских сестер. Она не обернулась, продолжая нарезать хлеб. — Положи печенье на место. Виктор не ест сладкое до обеда. А ты, если тебе нечем занять руки, иди и проверь, как там индейка в духовке. И вымой руки после улицы, ради бога, ты не в казарме. Боец Оперативной Тактической Группы 141, одним своим видом обращавший террористов в бегство, замер. Печенье зависло в сантиметре от ручек Виктора. Соуп тяжело вздохнул, бросил на сына извиняющийся взгляд, покорно положил сладость обратно на полку и, буркнув под нос покорное «Так точно, мэм», послушно поплелся к раковине мыть руки. В гостиной повисла секундная, ошарашенная тишина. А затем мать Джона, сидевшая на диване с чашкой чая, вдруг откинула голову назад и разразилась раскатистым, глубоким и абсолютно искренним смехом. Женщина смеялась до слез, глядя на то, как ее огромный, дикий и неуправляемый сын, с которым не могли сладить ни учителя, ни командиры, сейчас с покорностью прирученного медведя трет руки мылом под ледяным, не терпящим возражений взглядом этой крошечной блондинки. — О, Господи... — выдавила миссис МакТавиш сквозь смех, утирая выступившие слезы и глядя на невозмутимую Сашу с нескрываемым, глубоким уважением. Затем она перевела взгляд на смущенно сопящего сына. — Так тебе и надо, Джонни! Видит Бог, я думала, в этом мире не существует человека, способного надеть на тебя ошейник. Но эта девочка... — она с теплотой кивнула Александре, — эта девочка просто сокровище. Держись за нее, сынок, потому что она единственная, кто может сделать из тебя человека. Смех миссис МакТавиш оказался невероятно заразительным, и напряжение, висевшее в воздухе с момента их прихода, мгновенно разлетелось вдребезги. Две сестры Джона, сидевшие за столом, тоже не выдержали и прыснули, переглядываясь с искренним весельем. Увидеть своего неукротимого, пугающего брата, которого они привыкли считать абсолютным, железобетонным авторитетом, в роли послушного, отчитанного подкаблучника было для них зрелищем поистине бесценным. — Мама права, Джонни, — сквозь смех выдала одна из сестер, закидывая ногу на ногу и с наслаждением наблюдая за тем, как ее огромный брат мрачно вытирает руки полотенцем. — Тебе нужно было не в спецназ идти, а просто пораньше жениться! Глядишь, и дисциплине бы научился быстрее, чем в своей хваленой учебке. Армия с тобой пятнадцать лет нянчилась, а Саше хватило пары лет, чтобы построить тебя по стойке смирно! Соуп, стоя у раковины, тяжело, с показательным раздражением выдохнул сквозь стиснутые зубы. Он бросил на сестру потемневший, предупреждающий взгляд, который, впрочем, не произвел на нее ни малейшего впечатления. Кончики ушей предательски покраснели, что на фоне его шрамов выглядело совершенно комично. — Очень смешно, Эйлин. Обхохочешься, — густым, рокочущим басом буркнул МакТавиш, бросая полотенце на столешницу. Он попытался вернуть себе хотя бы каплю уязвленного мужского достоинства, расправив широкие плечи, но тут его взгляд встретился с глазами Александры. Саша стояла у кухонного острова, прижимая к себе маленького Макса, и в ее зеленых глазах плясали те самые лукавые, дразнящие бесята, которых Джон не видел с того самого вечера в немецком пабе. Она не смеялась в голос, но уголок ее губ чуть заметно, победно дернулся вверх. В этом взгляде было всё: и абсолютное понимание того, кто на этой территории главный, и тонкая, искрящаяся насмешка над его попытками казаться суровым. Это было выше его сил. Вся напускная мрачность Соупа треснула по швам. Он не выдержал, фыркнул, и из его широкой груди вырвался низкий, вибрирующий смешок. Оперативник подошел к Саше, встал у нее за спиной, игнорируя хихиканье своих сестер, и абсолютно уверенно положил огромные ладони ей на талию, прижимая спиной к своей груди. — Смейтесь, смейтесь, — проворчал он, зарываясь носом в ее светлые волосы и вдыхая запах ванили. — Зато мои сыновья будут знать, что такое настоящая дисциплина. Правда, куколка? Александра не отстранилась от его объятий перед семьей, что для Джона стало еще одной, маленькой, но невероятно важной победой. Она лишь снисходительно похлопала его по руке, лежащей на ее талии, и спокойно, с легкой полуулыбкой ответила: — Твои сыновья уже знают, что такое дисциплина, Джон. А вот тебе до них еще расти и расти. Садитесь за стол, пока всё не остыло. Одобрительный, теплый смех шотландских женщин окончательно заполнил квартиру, утверждая новый, нерушимый баланс сил в их сумасшедшем семействе. Обед, который Александра готовила с педантичной, немецкой сдержанностью, быстро превратился в типичное шотландское застолье: шумное, с перекрестными разговорами, звоном приборов и раскатистым смехом. Джон, смирившись со своим понижением в звании на собственной же (как он любил думать) территории, устроился рядом с Сашей, положив руку на спинку ее стула. Но главным центром притяжения, абсолютными и безоговорочными хозяевами положения были дети. Глядя на двух мальчишек, сидящих на руках у миссис МакТавиш, было невозможно отрицать силу генетики. Это было похоже на сбой в матрице. Виктор, уже болтающий без умолку на гремучей смеси немецкого и английского с легким шотландским акцентом (который он успел перенять от отца), и полугодовалый Макс, серьезно хмурящий густые темные брови, были абсолютными, стопроцентными клонами Джона. Ни светлых волос матери, ни ее зеленых глаз — природа словно взяла чертежи сержанта МакТавиша и распечатала их в двух экземплярах. Бабушка, для которой эти выходные стали высшей наградой, светилась от счастья. Она усадила обоих внуков к себе на колени, совершенно не заботясь о том, что тяжеленький Виктор уже мнет ее нарядную блузку, а Макс пускает слюни на жемчужное ожерелье. — Вы только посмотрите на них, — с мягкой, гордой улыбкой произнесла миссис МакТавиш, целуя Виктора в темную макушку. Мальчик в ответ заливисто, грудным смехом расхохотался, схватил кусочек хлеба и попытался засунуть его бабушке в рот, что вызвало новый взрыв веселья за столом. — Джонни, когда ты был в их возрасте, ты был точно таким же. Тот же упрямый подбородок, те же хитрые глаза. Твой отец говорил, что из тебя выйдет либо великий человек, либо великая проблема. — Ну, судя по тому, как он довел Сашу, он успешно совмещает и то, и другое, — тут же вставила свои пять копеек Эйлин, подмигнув Александре. Макс, словно понимая, что речь идет о его породе, вдруг издал громкое, требовательное кряхтение, перекрывая голос тетки. Младенец цепко ухватился крошечными пальчиками за край бабушкиной чашки и дернул на себя, сверкнув своими голубыми глазами. В этом жесте было столько чисто мактавишевского «мое, отдай», что за столом снова грохнул смех. — О, этот будет еще хуже тебя, Джон, — покачала головой вторая сестра, наблюдая, как Александра ловко перехватывает чашку из рук младшего сына, прежде чем тот успел опрокинуть ее на себя. — У него уже сейчас взгляд, как у генерала, который недоволен своими войсками. Александра мягко, но уверенно забрала Макса с коленей свекрови, прижав теплого, пахнущего молоком младенца к груди. Она посмотрела на двух своих сыновей, затем перевела взгляд на Джона, который наблюдал за ней с такой тяжелой, железобетонной нежностью, что у нее перехватило дыхание. Июльский зной плавил мюнхенский асфальт, заливая их просторную гостиную густым, обжигающе-золотистым светом. Время летело с безжалостной скоростью: Виктору уже исполнилось четыре, и он носился по квартире с разрушительной энергией небольшого торнадо, а годовалый Макс, упрямо топая пухлыми ножками, старательно и хмуро пытался за ним поспевать. Два абсолютно одинаковых, черноволосых шотландских клона наполняли дом криками, смехом и постоянным, неукротимым движением. Александра, одетая в легкий шелковый топ и короткие домашние шорты, стояла у открытого балконного окна, попивая ледяной лимонад и наслаждаясь слабым сквозняком, приносящим прохладу. Джон подошел бесшумно. Он встал у нее за спиной, заслоняя собой палящее солнце, и его горячие ладони привычно легли на ее талию. Шотландец опустил подбородок ей на плечо, глядя на то, как их сыновья с хохотом возятся на ковре. В его груди давно созрело решение — тяжелое, выверенное и не подлежащее обжалованию. Для МакТавиша, привыкшего доводить начатое до конца, их нынешний статус, несмотря на весь комфорт и близость, был незавершенной миссией. Он мягко, но непреклонно развернул Александру к себе, заглянул в ее глаза и своим глубоким, вибрирующим баритоном, без лишних прелюдий и пафоса, произнес: «Выходи за меня, Саша». Любая другая женщина на ее месте растаяла бы, бросилась на шею, заплакала или хотя бы смутилась под тяжестью его потемневшего, ожидающего взгляда. Но перед ним стояла Александра. Девушка даже не поперхнулась лимонадом. Она медленно сделала еще один глоток, отставила запотевший стакан на подоконник и смерила возвышающегося над ней Джона абсолютно невозмутимым, насмешливым взглядом. — Зачем? — ровным, лишенным всякого романтического трепета голосом спросила она. Ее идеальная бровь скептически поползла вверх. — Шотландец, ты на солнце перегрелся? Этот ледяной, прагматичный отпор, который когда-то доводил его до белого каления, сейчас вызвал у Соупа лишь приступ глубокого, искреннего восторга. Из его широкой груди вырвался низкий, бархатистый смешок, от которого завибрировали литые мышцы под тонкой черной футболкой. Он не стал отступать, не смутился и не убрал рук с ее талии. Напротив, Джон сделал еще полшага вперед, окончательно вжимая Александру спиной в подоконник, обдавая ее запахом разгоряченной кожи, терпкого парфюма и абсолютной, мужской уверенности. — Никакого перегрева, куколка. Абсолютно трезвый, холодный расчет, — пророкотал Мактавиш, склоняясь к самому ее лицу так близко, что их дыхание смешалось в одно целое. Большой палец его руки медленно, ласково погладил ее загорелую кожу над резинкой шорт. — Я хочу, чтобы у нас всех была одна фамилия. Хочу кольцо на твоем пальце, которое будет видно за километр любому прилизанному доктору в твоей клинике. И я хочу законное право называть эту упрямую, злую и невыносимую женщину своей женой. Так что твой сарказм не сработает, Саша. Я не сдвинусь с этого места, пока не получу свое «да». Угроза МакТавиша «врасти корнями в пол» была встречена с тем же хирургическим равнодушием. Александра, чьи границы не могли пробить ни ультиматумы, ни напор, лишь лукаво изогнула губы в той самой дразнящей, ядовитой полуулыбке, которая всегда выбивала почву у него из-под ног. Она выдержала его тяжелый, обжигающий взгляд, не опустив глаз и не позволив своему пульсу предательски ускориться под его ладонями. — Ну то стой, — бросила она с абсолютной, звенящей легкостью, словно отмахиваясь от назойливой мухи. Саша плавно извернулась, выскальзывая из его железной хватки. В этом движении не было суеты — лишь чистый, хладнокровный контроль над ситуацией. Она даже не оглянулась, чтобы посмотреть на эффект своих слов. Оставив огромного, застывшего спецназовца подпирать подоконник, девушка направилась в сторону кухни, на ходу подхватывая пустой стакан из-под лимонада. Джон МакТавиш остался стоять у открытого балкона, моргнув пару раз, словно пытаясь осознать, как именно его идеальный, выверенный план штурма только что разбился вдребезги о три простых слова. Он смотрел ей вслед — на ее прямую спину, на то, как соблазнительно покачиваются ее бедра в коротких шортах, и чувствовал, как внутри закипает гремучая смесь из уязвленного мужского эго и дикого, пульсирующего обожания. — Па-па, ту-ту! — прервал его зависание четырехлетний Виктор. Мальчишка с разгону врезался в ноги Джона, сжимая в руке игрушечный поезд, и требовательно потянул его за штанину. Макс, уловив движение брата, с серьезным видом потопал следом, неся в кулаке оторванное колесо от грузовика. Соуп тяжело, со свистом выдохнул сквозь стиснутые зубы, провел огромной ладонью по своему жесткому ирокезу и опустил взгляд на двух своих детей. — Вот так, парни. Учитесь, пока я жив, — хрипло, с досадой и смехом пробормотал он, подхватывая Макса на руки и трепля Виктора по волосам. — Ваша мать — единственная женщина в мире, которая может послать элитного бойца в нокаут, просто пойдя мыть посуду. Он не стал «стоять». Посадив младшего сына на широкое плечо, МакТавиш тяжелым, уверенным шагом направился вслед за Александрой на кухню. Он знал, что выиграть войну у этой женщины наскоком невозможно. Это была затяжная осада, и если ему придется делать ей предложение каждый день, пока она не устанет отбиваться, он будет это делать. Шотландцы не сдаются, особенно когда дело касается их женщин.