Ich bin.

Его руки дрожат. Дрожат? Отчего? Он боялся? О, Боже! Та петелька на вые ослабла, не сумел затянуть узел дважды. Три поворота, три шага, ударился о табурет. Её тело упало. Упало. А его? Обмякла, рухнув в костлявые длани, на сгибе у локтя, коснувшись рваной ткани устами. Бережно, словно матерь качает дитя, опустил. Пал ниц пред ликом простым. Ни иконы, ни фрески под сводами храма. Пал пред девой, что так горько любил. Молился бы, но не знал писания строк. В комнате тускло, сыро и гадко – там в вечери лишилась жизни и вера. Утопи, закричи, аль спаси. Вот же дура – ударила в грудь. Он молил – не терзай! Отпусти, так страстно просил. А под саваном шёлковым тело. Иное? Всё то же. Едва теплое, грязное, бледное. Закричи, молю же! Та молчит. Там, где прежде сияло топазом, потухло. Затаился паук в уголках глаз, аль то была лишь ресница, иссохшая в туши чернильной. Дама смеялась, вздымались груди в безумии, терзал рёбра душный корсет. Шнуровка тугая впивалась в белую спину, с родинкой у лопатки, проткнутой лебединым пером. Мечтала о крыльях мадам — Бог даровал, помыслила о чистой любви — растоптал. Надежда глухая, слепая, немая и пустая. Поднял бы руку её и целовал все костяшки, а затем ещё и ещё. И так по кругу. Зачем же? Ведь любил. Какой вздор! Раз семь пришёлся удар, сделал вид, что считал, хватаясь за плечи родные. Била. Кто лжёт? Две полосы вправо, четыре налево и одна прямо вскользь, сорвавшись на чём? Каблук надломился, заставив упасть – так неловко. Заставь замолчать. Не бойся же, Боже! Он был груб, но лишь право оплошность. Вздохни. И не дышит! Хватайся! Хвататься за что? Абсурдная драма. А молился? Человек сей был грешен. Так грешен, что не мог читать библии без слёз. Кары боялся, аль то молвил лишь чистый восторг? Кресло мерзко качалось, ударяясь о жёлтый пол. В сотый раз давил таракана, повторяя, что тот спасён. Голос внутри кричал: «Отомсти! Излечись!» Что до дамы… Какая? Та, что в углу у тумбы лежала, сорвала с карниза почерневший тюль, назвала его снежным и укрылась, делая вид, что в груди не болит. Проверил четырежды пульс, гранатовый орган не бился. Как вдруг! И что же? Петля затянулась. Он рухнул со стула, и, хватаясь за горло, увидел, что мадам не мертва. Она улыбнулась, поправила кудри, пропустила меж перст раз пять. Каштановый локон порвался, намотался на фалангу, как на вые петля. И он умер. Умер с мыслью, что та, ради кого учился молиться, была не мертва.