My teacher. Достогоголи.

——— В классе стоял запах пыли, мела и той особенной усталостью, которая бывает только на третьем уроке подряд. За окном вяло тянулся серый, зимний день, и даже солнце, казалось, задремало где-то за облаками, не в силах пробиться сквозь толстые стёкла школьных окон. Фёдор Достоевский стоял у доски с ровной спиной и плечами. Рассказывал о Раскольникове. Он делал это уже сотню раз — ровным, чуть тягучим голосом, который обычно гипнотизировал класс в благоговейную тишину. Сегодняшние одиннадцатиклассники знали: если Фёдор Михайлович начинает говорить, лучше слушать и молчать в тряпочку. Потому что тот редкий случай, когда учитель не повышает голос, не швыряет указкой, а просто смотрит и ты понимаешь, что все твои тайны уже прочитаны. Чёрная рубашка сидела на нём безупречно — строгая линия плеч, две верхних пуговицы расстёгнуты ровно настолько, чтобы дышать, но не казаться расслабленным. Тонкая оправа очков поблёскивала при каждом повороте головы. Но сегодня его ритм сбился. Он заметил их сразу. Трёх парней, что на последней парте. Чуя Накахара — огненно-рыжий, с веснушками, рассыпанными по лицу, как брызги кипящего масла. Глаза — слишком голубые и слишком дерзкие. Он уже успел трижды дёрнуть за косичку сидящую впереди девушку, и теперь та зло обернулась, шикнув. Чуя лишь хищно улыбнулся в ответ, демонстрируя маленький шрам на губе, память о прошлой драке. Иван Гончаров — длинные белые волосы падали на плечи почти до пояса, собранные лишь одной невидимой прядью. Он сидел, откинувшись на стуле, и лениво, почти демонстративно выпускал из-под парты тонкую струйку пара от электронки. Серые глаза смотрели куда-то в пустоту, но на губах застыла та самая улыбка, слишком широкая, слишком бледная, похожая на трещину во льду. И между ними — Николай Гоголь. Да, на всех уроках они сидели втроём, без этого никак. Фёдор невольно задержал на нём взгляд на секунду дольше, чем следовало. Кружевная белая блузка на Гоголе, почти девчачья, почти карнавальная. Полосатые штаны,чёрно-белые, как клавиши расстроенного пианино. Волосы длинные, до пояса, но заплетённые в аккуратную косичку, а на конце косички чёрная ленточка, завязанная в бантик. Проблемный ученик. Фёдор знал его досье наизусть. Учёты, драки, выходки, которые заставляли завуча седеть. Но сегодня тот вроде бы сидел смирно, правда, слишком тихо, слишком улыбчиво, слишком… предвкушающе. Фёдор продолжал вести урок литературы, начиная тему с мотононным, почти убаюкивающим тоном. И именно в этот момент в классе заиграла музыка. Грязный, матный трек, от которого воздух, казалось, пошёл рябью. Чуя всхрапнул, сдерживая смех. Иван улыбнулся шире. Просто ужас какой-то. А Николай сидел с видом полнейшего блаженства, держа в руках колонку на полной громкости, которую принёс из дома, и смотрел прямо на Фёдора с невинным, театральным видом. — Ой, — выдохнул белоснежный шут, с таким наигранным придыханием, театрально. — Случайно. И выключил через секунду. Тишина в классе стала ватной. Фёдор не дёрнулся. Не вздохнул. Не изменил позы. Он лишь медленно положил мел на подставку — очень аккуратно, почти нежно и повернулся к лицу класса. — Николай, — спокойно начал он. — Ты считаешь, твой поступок соответствует нормам поведения в учебном заведении? Николай притворно задумался, подперев щёчку кулаком. — Ну, это же творческое самовыражение, Фёдор Михайлович. Вы же нас свободе учите. И тут же, не дав ответить, он вырвал из тетради небольшой клочок, сунул в рот и начал старательно жевать бумагу ,причмокивая, громко, нарочито по-детски. — А вы знаете, — продолжал Николай с набитым ртом, — Что Раскольников, по сути, просто не рассчитал свои силы? Так и я. Не рассчитал. Он выплюнул разжёванный комок бумаги в ладонь, достал из пенала ручку, разобрал её, аккуратно вставил бумажный шарик в стержень и дунул прямо в сторону доски. Белый комок перелетел через парты и приземлился точно в раскрытый журнал Фёдора. — Ой. — Николай изобразил ужас. — Опять случайно. Иван всё так же улыбается, как зритель в цирке. Чуя уже не скрывал ухмылки, сверкая голубыми глазами. А Фёдор… Фёдор улыбнулся. Тихо. Медленно. Так, что у первых парт мурашки пробежали. — Замечательно, — сказал он. — Просто замечательно, Николай. Ты хорошо подготовился. Он снял очки,неторопливо, почти чувственно,протёр стёкла уголком рубашки и надел обратно. Этот жест был привычным, но сегодня в нём читалось что-то ещё. Что-то такое, от чего класс затих окончательно. — Выйди к доске, — попросил Фёдор мягко. — Будем считать, что это твой звёздный час. Гоголь усмехнулся и, под улюлюканье Чуи, пошёл вперёд, вразвалочку, театрально покачивая бёдрами, будто вышел на подиум и встал у доски, скрестив руки на груди, задрав подбородок. — Ну и что дальше? — А дальше, — Фёдор обошёл его сзади, — Мы поговорим о том, почему ты это делаешь. Он говорил обычным голосом, ровным, спокойным. Но классу почему-то стало не по себе. Потому что Фёдор Михайлович никогда не обходил учеников сзади. Он всегда стоял лицом к лицу. На равных. — Тебе не хватает внимания? — спросил Фёдор, слегка наклонив голову. — Или тебе просто нравится, когда все смотрят на тебя? Или только я? – Последнее он сказал тихо, почти неслышно. Гоголь хотел огрызнуться, но в этот момент учитель оказался совсем рядом ,дыша в затылок, почти касаясь грудью спины. — Может, ты просто боишься, — продолжал Фёдор тихо, так, что слышали только первые парты, — Что если ты не будешь громким, тебя никто не заметит? — Ничего я не боюсь, — прошипел он, но в голосе его впервые не было насмешки. Фёдор поднял руку и очень осторожно,почти ласково взял его за косичку, сзади и никто этого не видел, только Гоголь чувствовал эти прикосновения и тот провёл пальцами от резинки до самых кончиков, перебирая пряди, как чётки, наматывая на свой палец. — Волосы у тебя дивные, — прошептал Фёдор, так едва слышно, что лишь ухо Гоголя могло уловить. — Должно быть, немало часов ты проводишь, плетя такие косы? Николай вздрогнул, пытаясь освободиться, но Фёдор уже разжал руки. И тут же склонился к самому уху, так близко, что жаркое дыхание обожгло кожу. — Ты заливаешься краской, — прошептал он, едва шевеля губами. — А ведь, кажется, ты намеревался меня обвести вокруг пальца. Николай замер. Внутри него что-то ухнуло. Не стена. Хуже. Где-то в солнечном сплетении разлился жар, колени стали ватными, а в горле пересохло так, что он не мог вымолвить ни слова. Фёдор отступил на шаг. Поправил очки. И его лицо вновь стало бесстрастным,только глаза остались опасными, за стёклами. — Садись, — сказал он обычным голосом. — За урок — два. Николай, не говоря ни слова, побрёл на своё место. Он не смотрел на Ивана. Не смотрел на Чую. Он смотрел только на свои дрожащие руки, которые всё ещё не могли успокоиться. И не видел, как Фёдор всего на секунду позволил себе улыбку. Уже не учительскую. Личную.