Все, что у нас есть

Весь следующий день Лаура провела в загадочных приготовлениях. Она кому-то звонила, что-то заказывала с доставкой, переписывалась с Мари, а на все расспросы Марии отвечала коротко: «Сюрприз. Увидишь вечером». Мария терялась в догадках. Она пыталась подсмотреть, что привозят курьеры, но Лаура перехватывала пакеты у двери и уносила в гостевую спальню, которую временно превратила в «комнату для подготовки сюрприза». Мария слышала, как там что-то двигают, открывают, расставляют, но вход был категорически воспрещен. — Это нечестно, — заявила она, когда Лаура в очередной раз выскользнула из загадочной комнаты и заперла за собой дверь. — Я тоже хочу знать! — Потерпи, — Лаура поцеловала её в нос. — Осталось всего ничего. К семи вечера всё было готово. Лаура, одетая в элегантное темно-зеленое платье (она редко носила платья, предпочитая брючные костюмы, но сегодня был особый случай), вышла к Марии и торжественно произнесла: — Прошу за мной. Она открыла дверь гостевой спальни, и Мария ахнула. Комната преобразилась до неузнаваемости. Обычная мебель была сдвинута к стенам, а в центре стоял низкий столик, накрытый белоснежной скатертью. На нём — свечи в хрустальных подсвечниках, два бокала, бутылка «Дом Периньон» в серебряном ведерке со льдом и блюдо с крошечными канапе. Пол был усыпан лепестками роз — белых и алых, — а в углу комнаты мерцал экран, на котором застыло изображение морского берега. Откуда-то доносилась тихая, обволакивающая музыка — что-то из классики, кажется, Дебюсси. — Что это? — выдохнула Мария, прижимая руки к груди. — Это наш вечер, — ответила Лаура. — Я подумала, что ты заслуживаешь настоящего свидания. Не в ресторане, где нас могут увидеть, а здесь, в безопасности. Но с шампанским, свечами и красивой музыкой. Как в лучших домах, — добавила она с улыбкой. — Ты... ты безумная, — прошептала Мария, но её глаза сияли от счастья. — Безумная и прекрасная. Когда ты всё это успела? — У меня были сообщники, — призналась Лаура. — Мари помогла с доставкой, а декор — моя импровизация. Лепестки, кстати, она выбирала. Сказала: «Белые — за невинность, алые — за страсть». Я не стала спорить. Мария прошла в комнату, ступая по лепесткам, и села за столик. Лаура опустилась напротив, открыла шампанское — пробка вылетела с торжественным хлопком, — и разлила пенящийся напиток по бокалам. — За что пьем? — спросила Мария. — За тебя. За твою свободу. За то, что ты нашла в себе силы уйти. За то, что Баев сидит в камере и завтра предстанет перед судом. И за нас. — За нас, — повторила Мария, и хрусталь мелодично звякнул. Шампанское было холодным, с мелкими пузырьками, которые щекотали нёбо. Они пили медленно, наслаждаясь каждым глотком, и разговаривали — легко, непринужденно, как могут разговаривать только очень близкие люди. О детстве. О мечтах. О том, что будут делать, когда всё закончится. — Я хочу вернуться к живописи, — сказала Мария. — Не как искусствовед — как художник. Когда-то я рисовала. Ещё до него. У меня даже была своя маленькая студия в квартире мамы. Но потом... он сказал, что это глупость. Что я бездарность. Что единственное, на что я гожусь, — это быть его женой. И я поверила. — Он врал, — твердо сказала Лаура. — Ты не бездарность. Я видела твои наброски, те, что ты делала в спа-центре, пока ждала меня. Они хороши. Очень хороши. — Ты правда так думаешь? — Я никогда не говорю того, чего не думаю. Это мой профессиональный принцип. Мария улыбнулась, и от этой улыбки у Лауры потеплело на душе. После шампанского и легких закусок они переместились на диван, стоявший у стены. Лаура включила проектор, и на экране поплыли кадры ночного моря — волны, набегающие на берег, лунная дорожка на воде, далекие огни кораблей. Это была запись, которую Лаура нашла специально для этого вечера. — Помнишь, ты говорила про Ниццу? — спросила она. — Про море? — Помню. — Я подумала, что мы не можем поехать туда прямо сейчас. Но можем помечтать. Представить, что мы уже там. Что за окном — Лазурный берег. Что завтра мы пойдем гулять по набережной, а вечером будем сидеть в ресторанчике и есть устриц. — И пить белое вино, — подхватила Мария. — И смотреть на закат. — И держаться за руки. Они сидели, прижавшись друг к другу, и смотрели на морские волны. Музыка сменилась — теперь играло что-то джазовое, с мягким саксофоном. Лаура обнимала Марию за плечи, вдыхая запах её волос — что-то цветочное, легкое, почти невесомое. — Спасибо, — тихо сказала Мария. — За всё. За этот вечер. За то, что ты есть. За то, что ты любишь меня. — Это тебе спасибо, — ответила Лаура. — Ты изменила мою жизнь. До тебя я была... пустой. Успешной, богатой, уважаемой — но пустой. А ты наполнила меня. Я даже не знала, что можно быть такой счастливой. Мария повернулась к ней и поцеловала — медленно, нежно, словно пробуя на вкус каждое мгновение. Лаура ответила на поцелуй, запуская пальцы в её волосы. — Может, продолжим вечер в спальне? — прошептала Мария, оторвавшись на секунду. — Я думала, ты никогда не предложишь, — с улыбкой ответила Лаура. Они перешли в спальню, но в этот раз всё было иначе. Не было той страстной, почти отчаянной близости, как после очной ставки. Не было той робкой, почти ученической нежности, как в их первый раз. Было что-то новое — глубокая, осознанная чувственность. Интимность двух людей, которые знают друг друга, доверяют друг другу и никуда не спешат. Лаура медленно раздела Марию, целуя каждый обнажающийся участок кожи. Она знала, где у Марии особенно чувствительные места — за ухом, на запястье, в ложбинке между ключицами, — и уделяла им особое внимание, заставляя Марию вздрагивать и тихо стонать. Её пальцы скользили по телу Марии, словно по музыкальному инструменту, извлекая из него всё новые и новые звуки. — Ты сегодня какая-то... другая, — выдохнула Мария, когда Лаура на мгновение оторвалась от неё, чтобы снять собственное платье. — Какая же? — Ещё более... чувственная. Медленная. Словно ты хочешь запомнить каждое мгновение. — Так и есть, — призналась Лаура, возвращаясь к ней. — Завтра суд. Я буду сосредоточена на деле. А сегодня... сегодня я хочу быть сосредоточена только на тебе. Она уложила Марию на спину и начала покрывать поцелуями всё её тело — от шеи до кончиков пальцев ног. Она никуда не спешила. Её губы задерживались на каждом позвонке, на каждом изгибе, на каждом участке кожи, который всё ещё хранил следы прошлых травм. Она целовала старые шрамы с особой нежностью — словно пыталась стереть память о боли, заменить её новыми, счастливыми ощущениями. Мария лежала, закрыв глаза, и полностью отдавалась этим ласкам. Она чувствовала себя любимой. Желанной. Драгоценной. Впервые в жизни она ощущала, что её тело — не просто объект для чьего-то удовольствия или чьей-то агрессии. Оно было храмом. И Лаура поклонялась ему. — Повернись на живот, — прошептала Лаура, и Мария послушно перевернулась. Лаура начала массировать её спину — сначала просто руками, разминая зажатые мышцы, а потом подключая губы. Она целовала позвоночник Марии — каждый позвонок отдельно, — и от этих прикосновений по телу Марии бежали волны мурашек. Язык Лауры чертил на её коже невидимые узоры, спускаясь всё ниже, к пояснице, и Мария уже не сдерживала стонов. — Я хочу тебя, — выдохнула она, сжимая простыню. — Пожалуйста... — Потерпи ещё немного, — Лаура улыбнулась, не отрывая губ от её кожи. — Я ещё не закончила. Она перевернула Марию обратно на спину и наконец позволила своим пальцам скользнуть туда, где Мария ждала её больше всего. Но даже сейчас она не торопилась. Она дразнила, касалась едва-едва, отстранялась в самый последний момент, заставляя Марию извиваться и умолять. — Лаура... — простонала Мария. — Ты меня с ума сведешь... — Это и есть моя цель, — ответила Лаура, и её голос прозвучал низко, с той самой хрипотцой, которая так нравилась Марии. Наконец, когда Мария уже была на грани, Лаура позволила ей сорваться. Её пальцы двигались ритмично, уверенно, находя тот самый темп, который заставлял Марию задыхаться. Второй рукой она ласкала её грудь, пощипывая соски в такт движениям. А губами накрыла её рот, заглушая стоны поцелуем. Оргазм накрыл Марию мощной, ослепительной волной. Она выгнулась дугой, вскрикнула, вцепилась ногтями в плечи Лауры, и несколько секунд мир вокруг неё просто не существовал. Только наслаждение — чистое, концентрированное, почти невыносимое. Потом она обмякла на подушках, тяжело дыша. — Боже... — выдохнула она. — Это было... это было невероятно. — Я рада, — Лаура легла рядом, прижимаясь к ней. — Ты заслуживаешь невероятного. Каждый день. Каждую ночь. — А ты? — Мария повернулась к ней. — Ты тоже... — Для меня сегодня главное удовольствие — видеть тебя счастливой, — ответила Лаура. — Но если ты настаиваешь... — Настаиваю, — Мария уже приподнялась на локте, и в её глазах заплясали озорные искорки. — Ты думала, что только ты умеешь сводить с ума? Позволь мне показать тебе кое-что. И она показала. На этот раз Мария была ведущей — и она полностью оправдала звание «ученицы, превзошедшей учителя». Она не просто ласкала Лауру — она поклонялась ей. Каждое прикосновение было исполнено благодарности и любви. Она знала, что Лауре нравится, когда ей слегка царапают спину, — и царапала. Знала, что у Лауры особенно чувствительная шея, — и целовала её. Знала, что Лаура любит, когда партнер шепчет ей на ухо, — и шептала. — Ты — моя героиня, — шептала она, пока её пальцы двигались внутри Лауры. — Ты — моя спасительница. Ты — моя любовь. Лаура, которая обычно контролировала всё и всегда, сейчас потеряла всякий контроль. Она металась по подушкам, стонала, шептала имя Марии, и в этот момент она была не стальным адвокатом Лукиной, а просто женщиной. Женщиной, которую любят. Женщиной, которая счастлива. После, когда они обе лежали обессиленные, но бесконечно довольные, Мария прижалась к плечу Лауры и тихо сказала: — Знаешь, я раньше думала, что секс — это что-то грязное. Что-то, что нужно терпеть. А теперь... теперь я понимаю, что это может быть прекрасно. Может быть священно. Когда с тем, кого любишь. — Именно, — согласилась Лаура. — С тем, кого любишь. Они заснули в объятиях друг друга, а за окном медленно гасли огни ночной Москвы. Завтра был суд — последняя битва, последний акт этой долгой, изматывающей драмы. Но сегодня, сейчас, они были просто двумя влюбленными женщинами. И мир вокруг них был полон покоя.