Все, что у нас есть

Лето выдалось жарким и долгим. Москва плавилась от жары, асфальт размягчался, а в парках спасались от духоты толпы горожан. Но Лаура и Мария почти не замечали городской суеты — они были заняты друг другом и новой жизнью. Студия на Чистых прудах стала вторым домом для Марии. Она проводила там почти каждый день — с утра до вечера, иногда забывая об обеде. Лаура приезжала за ней после работы, и они вместе возвращались домой, обсуждая прошедший день, строя планы, смеясь над какими-то пустяками. Работы Марии становились всё увереннее. Она перешла от морских пейзажей к портретам, а от портретов — к сложным, многофигурным композициям. Её стиль был своеобразным — что-то среднее между импрессионизмом и абстракцией, — и в нём чувствовалась невероятная эмоциональная глубина. Лаура, не разбиравшаяся в живописи, тем не менее понимала: то, что делает Мария, — это не просто «мазня». Это искусство. Однажды, в середине июля, Мария пришла домой особенно взволнованная. — Мне позвонили из галереи, — сказала она, едва переступив порог. — Из галереи на «Винзаводе». Они хотят выставить мои работы. — Что? — Лаура оторвалась от ноутбука. — Кто им рассказал о тебе? — Мари. Она показала мои картины одной из своих клиенток, а та оказалась женой владельца галереи. Они посмотрели и... Лаура, они хотят устроить мою персональную выставку! Она говорила, и её глаза сияли. Лаура встала, подошла и обняла её. — Я поздравляю тебя, — сказала она. — Это потрясающая новость. Ты заслужила это. Твой талант заслужил. — Мне страшно, — призналась Мария, прижимаясь к ней. — Я никогда не выставлялась. Что если никому не понравится? Что если придут критики и скажут, что это дилетантство? — А если не понравится — что случится? — спросила Лаура. — Мир рухнет? Ты перестанешь рисовать? Нет. Ты будешь продолжать, потому что это — твоё. Ты делаешь это не ради критиков и не ради публики. Ты делаешь это ради себя. Выставка — это просто возможность показать то, что ты создала. А оценят или нет — дело десятое. Мария помолчала, переваривая её слова. Потом улыбнулась. — Ты умеешь успокоить, — сказала она. — Ты всегда умеешь. — Это мой профессиональный навык, — усмехнулась Лаура. — Успокаивать клиентов перед судом. Теперь применяю в быту. Выставка была назначена на сентябрь. До неё оставалось два месяца, и Мария погрузилась в работу с головой. Она почти жила в студии — Лаура даже начала беспокоиться, не переутомляется ли она. Но каждый раз, когда она заезжала за Марией, та выглядела не уставшей, а воодушевленной. Светящейся изнутри. По-настоящему счастливой. Однажды вечером, когда Лаура приехала в студию, она застала Марию сидящей перед мольбертом и задумчиво глядящей на холст. На холсте был портрет — женское лицо в профиль. Строгое, но в то же время нежное. Темные короткие волосы, голубые глаза, тонкие черты. — Это я, — тихо сказала Лаура, узнавая себя. — Да, — Мария обернулась. — Я хочу, чтобы эта работа была главной на выставке. Я назвала её «Мой адвокат». Или «Мой ангел-хранитель». Ещё не решила. Лаура подошла ближе и долго смотрела на портрет. Мария изобразила её не такой, какой она видела себя в зеркале, — не холодной деловой женщиной, не «акулой в юбке», — а какой-то другой. Более мягкой, более человечной. В уголках губ затаилась полуулыбка, а в глазах — та теплота, которую Лаура обычно прятала от посторонних. — Это... это удивительно, — сказала она. — Ты видишь меня совсем не так, как я сама себя вижу. — Я вижу тебя такой, какая ты есть на самом деле, — ответила Мария. — Сильной, но нежной. Решительной, но любящей. Ты спасла меня, Лаура. Не только от него — от самой себя. От моих страхов, от моей неуверенности. Этот портрет — моя благодарность тебе. Лаура наклонилась и поцеловала её — сначала в лоб, потом в губы. Поцелуй был долгим и нежным. — А это, — сказала она, отрываясь, — моя благодарность тебе. За то, что ты появилась в моей жизни. В тот вечер, уже дома, Мария сказала: — Я хочу, чтобы ты знала: когда я рисовала твой портрет, я думала о том, как мы встретились. О том первом дне в спа-центре. О том, как ты смотрела на меня — так пристально, так внимательно. Я тогда подумала: «Эта женщина видит меня насквозь». И испугалась. А теперь... теперь я рада, что ты видишь меня насквозь. Мне нечего скрывать от тебя. — Мне тоже, — ответила Лаура. — С тобой я научилась быть... открытой. Раньше я думала, что открытость — это слабость. Что нужно всегда держать дистанцию. А теперь я понимаю, что открытость — это сила. — Мы обе изменились, — сказала Мария. — Ты и я. Мы стали другими. — Лучшими версиями себя, — согласилась Лаура. Ночью, когда они лежали в постели, Мария вдруг сказала: — Знаешь, чего я хочу? — Чего? — Я хочу поехать в Ниццу. Не откладывая. Давай устроим отпуск до выставки? На неделю. Или на две. Только ты и я. — Я думала, ты не можешь оторваться от работы. — Могу. Я уже столько сделала. Мне нужна перезагрузка. И потом, — Мария приподнялась на локте и посмотрела на Лауру, — у меня есть одна идея. Я хочу написать серию работ о нашем путешествии. Море, закаты, улочки старого города. Это будет отдельная часть выставки. Лаура улыбнулась. — Ты не можешь отдыхать без работы, да? — Как и ты. — Тогда решено. Я закажу билеты завтра же. Через три дня они сидели в самолете, летящем в Ниццу. Мария — у окна, взволнованная и счастливая, Лаура — рядом, с ноутбуком на коленях (она всё-таки взяла работу в отпуск). Но когда самолет взлетел и Москва осталась далеко внизу, Лаура закрыла ноутбук и взяла Марию за руку. — Всё, — сказала она. — Я в отпуске. Официально. — Я горжусь тобой, — улыбнулась Мария. — Это большой шаг. Ницца встретила их ласковым солнцем и запахом моря. Они поселились в небольшом отеле на набережной — не пафосном, как те, в которых останавливался Баев, а уютном, семейном, с увитым плющом фасадом и крошечным балконом, выходящим на море. В первый же вечер они пошли на пляж. Солнце клонилось к закату, вода была теплой и прозрачной. Они плавали, смеялись, брызгались, как дети. А потом сидели на песке, завернувшись в полотенца, и смотрели, как солнце медленно опускается за горизонт. — Вот оно, — тихо сказала Мария. — То самое море. Только теперь оно настоящее. И оно наше. — Наше, — согласилась Лаура. — И никакие плохие воспоминания его не испортят. Ночью они занимались любовью на балконе, под звездами, под шум прибоя. Лаура усадила Марию на перила — та, смеясь, обхватила её ногами, — и они слились в медленном, чувственном танце. Ветер трепал волосы Марии, с моря долетали соленые брызги, а Лаура целовала её — глубоко, страстно, не сдерживаясь. — Я люблю тебя, — шептала Мария между поцелуями. — Я так тебя люблю... — И я тебя, — отвечала Лаура, и её движения становились всё более ритмичными, всё более уверенными. Они достигли оргазма почти одновременно — Мария первой, громко вскрикнув, а Лаура — сразу за ней, уткнувшись лицом в плечо любимой. Волны внизу разбивались о камни, вторя ритму их сердец. Потом они лежали на кровати — балконная дверь была открыта настежь, и в комнату вливался прохладный ночной воздух, — и молчали. Слов не требовалось. Они были счастливы. Следующие две недели пролетели как один день. Они гуляли по старому городу, пили вино в крошечных ресторанчиках, ездили в Монако и Канны. Мария везде таскала с собой альбом для набросков и делала десятки эскизов, а Лаура фотографировала её за работой. Они были идеальной парой — два кусочка пазла, которые наконец нашли друг друга. Однажды вечером, сидя в ресторане на террасе с видом на бухту, Мария сказала: — Я хочу, чтобы мы никогда не расставались. Чтобы это лето никогда не кончалось. — Оно и не кончится, — ответила Лаура. — Оно будет продолжаться в нас. В наших воспоминаниях. В наших картинах. В нашей любви. — Ты стала такой романтичной, — усмехнулась Мария. — Куда делась та холодная, неприступная Лаура Альбертовна? — Она влюбилась, — просто ответила Лаура. — И это изменило её навсегда.