Все, что у нас есть

Четвертый месяц беременности стал для Марии самым противоречивым временем — счастливым и тревожным одновременно. С одной стороны, живот начал заметно округляться, и теперь беременность была видна всем. Мария с гордостью носила облегающие платья, позволяя миру видеть её счастье. Она перестала стесняться своего меняющегося тела — наоборот, ей нравилось наблюдать за его трансформацией. Каждое утро она подолгу стояла перед зеркалом, разглядывая свой профиль, и улыбалась. Лаура, заставая её за этим занятием, обнимала сзади и целовала в плечо, и они вместе смотрели в зеркало — на себя, на свою семью, на своё будущее. С другой стороны, подготовка к апелляционному заседанию не давала покоя. Лаура пропадала на работе допоздна, а когда возвращалась, была измотана и молчалива. Мария не расспрашивала — понимала, что жене нужно время, чтобы прийти в себя. Но тень Баева, казалось, нависла над их домом, отбрасывая сумрак на самые светлые моменты. — Я хочу поехать с тобой, — сказала однажды Мария за завтраком. — На заседание. Я должна быть там. Лаура, которая как раз наливала себе кофе, замерла с кофейником в руке. — Ты уверена? Это может быть тяжело. Фирсов будет задавать провокационные вопросы, он попытается... — Я знаю, — перебила Мария. — Я всё это уже проходила. На основном процессе. И я выдержала. Помнишь? — Помню. Ты была великолепна. — Тогда позволь мне быть там снова. Я не хочу прятаться. Я не хочу, чтобы он думал, что я его боюсь. Я хочу сидеть в зале и смотреть ему в лицо. Как в прошлый раз. Лаура поставила кофейник на стол и задумалась. Профессиональная часть её понимала: присутствие потерпевшей на апелляции может сыграть в их пользу. Судья увидит реального человека, женщину, которая всё ещё носит под сердцем ребенка, женщину, которая нашла в себе силы построить новую жизнь. Это сильный эмоциональный аргумент. Но личная часть её — та, что любила Марию больше всего на свете, — хотела уберечь жену от лишнего стресса. — Хорошо, — наконец сказала она. — Но с условием: ты сидишь рядом со мной. Ты не вступаешь в перепалку с Фирсовым. Если тебе станет плохо — ты сразу даешь мне знак, и мы уходим. — Договорились, — Мария улыбнулась. — Ты же знаешь, я умею сидеть тихо. — Знаю. Именно поэтому я и согласилась. В пятницу утром, за три дня до заседания, Мария проснулась от странного ощущения. Что-то было не так. Она открыла глаза и прислушалась к своему телу — живот слегка ныл, но не сильно, а скорее как-то... неправильно. И ещё — что-то влажное между ног. Она осторожно откинула одеяло и посмотрела вниз. На простыне расплывалось темное пятно. Кровь. — Лаура, — позвала она, и голос её прозвучал странно, словно чужой. — Лаура! Лаура, которая уже собиралась на работу, мгновенно оказалась в спальне. Она увидела лицо Марии — белое как мел, — потом перевела взгляд на простыню. Кровь отхлынула от её собственного лица. — Нет, — прошептала она. — Нет, только не это. Она схватила телефон и набрала скорую. Голос её был спокойным — адвокатская выдержка, годами тренируемая, — но руки дрожали. Она назвала адрес, коротко описала симптомы, а потом бросилась к Марии, помогла ей лечь, подложила подушку под ноги. — Дыши, — командовала она. — Дыши ровно. Глубоко. Скорая уже едет. Всё будет хорошо. — Кровь, — прошептала Мария. — Откуда кровь? С ребенком что-то не так? — Врачи разберутся. Сейчас главное — сохранять спокойствие. Но спокойствия не было. Лаура держала Марию за руку и чувствовала, как её собственная решимость рассыпается в прах. Она не могла контролировать это. Не могла повлиять на то, что происходит с телом Марии. И это бессилие было страшнее всего. Дальнейшее Мария помнила урывками. Вой сирены. Чьи-то руки, помогающие ей перебраться на носилки. Белые стены больничного коридора, проносящиеся мимо с бешеной скоростью. Яркий свет ламп. И лица врачей — сосредоточенные, встревоженные, переговаривающиеся на каком-то медицинском языке, который она не понимала. — Отслойка плаценты, — услышала она обрывок фразы. — Готовьте операционную. А потом — темнота. Очнулась Мария в палате. Белый потолок. Капельница в руке. Тишина, нарушаемая только мерным пиканьем какого-то прибора. И Лаура, сидящая на стуле рядом с кроватью. Бледная как полотно. С красными, опухшими от слез глазами. Держащая её за руку. — Что... — голос Марии был слабым, едва слышным. Язык ворочался с трудом, во рту стоял металлический привкус. — Что с ребенком? Лаура посмотрела на неё, и в этом взгляде было столько боли, что Мария поняла всё ещё до того, как услышала ответ. — Прости, — голос Лауры сорвался на хрип. — Врачи сделали всё, что могли. Но отслойка была слишком сильной. Они не смогли его спасти. — Нет, — прошептала Мария. — Нет, нет, нет... — Мне так жаль, — Лаура сжала её руку, и слёзы снова потекли по её лицу. — Мне так безумно жаль. Мария не закричала. Не зарыдала. Она просто закрыла глаза и отвернулась к стене, и эта тишина была страшнее любого крика. Лаура сидела рядом, держала её за руку и не знала, что сказать. Что вообще можно сказать в такой момент? Какие слова способны уменьшить эту боль? — Кто это был? — вдруг спросила Мария, не открывая глаз. — Что? — Ребенок. Мальчик или девочка? Ты знаешь? Лаура на мгновение замешкалась. Врач действительно сказал ей, когда она настаивала. Сказал, что плод был достаточно сформирован, чтобы определить пол. — Девочка, — тихо ответила она. — Это была девочка. Мария издала звук — что-то среднее между всхлипом и стоном. Её плечи затряслись, но она по-прежнему не поворачивалась. — Светлана, — прошептала она. — Мы назвали бы её Светланой. В честь твоей мамы. — Да, — Лаура проглотила комок в горле. — Светлана. Света. — Светочка, — голос Марии дрожал. — Наша Светочка. И тогда она наконец разрыдалась — громко, надрывно, сотрясаясь всем телом. Лаура забралась на кровать, обняла её, прижала к себе, и они плакали вместе. Обе. Потерявшие дочь. Потерявшие мечту. Дни после выкидыша слились в один бесконечный, серый туман. Марию выписали через три дня, но физическое выздоровление не означало выздоровления душевного. Она почти не вставала с постели. Лежала, свернувшись калачиком, лицом к стене, и молчала часами. Не ела — Лауре приходилось буквально умолять её проглотить хотя бы пару ложек бульона. Не разговаривала — только односложно отвечала на вопросы и снова замолкала. Не плакала — слёзы, казалось, закончились ещё в больнице, и теперь внутри была только пустота. Огромная, черная, всепоглощающая пустота. Лаура взяла отпуск на работе. Она отменила все встречи, все заседания, перепоручила текущие дела помощникам — впервые в своей карьере. Апелляционное заседание перенесли на неопределенный срок из-за состояния потерпевшей, и Лаура даже не стала вникать в детали. Всё её внимание, все её силы были сосредоточены на Марии. Она готовила ей еду, которую та не ела. Приносила книги, которые та не читала. Включала музыку, которую та не слышала. Сидела рядом часами, держа за руку, и говорила — мягко, осторожно, — хотя ответом чаще всего было молчание. Однажды вечером, через неделю после возвращения из больницы, Лаура сидела на краю кровати и смотрела на жену. Мария лежала всё в той же позе — свернувшись, обхватив колени руками, — и не шевелилась. — Маш, — тихо позвала Лаура. — Я понимаю, что тебе больно. Мне тоже больно. Так больно, что иногда кажется — я не выдержу. Но мы должны пройти через это вместе. Мы — семья. Мы справимся. Мария не ответила. Лаура взяла её за руку — холодную, безвольную. — Пожалуйста, — продолжала она, — скажи мне хоть что-нибудь. Покричи на меня, если хочешь. Заплачь. Обвини меня. Но не молчи. Это молчание убивает меня. — Я не хочу кричать, — безжизненно ответила Мария. — Я ничего не хочу. — Чего ты хочешь? Чего ты сейчас хочешь больше всего? Скажи мне, и я сделаю всё, что в моих силах. Мария наконец повернулась к ней. Лаура увидела её глаза — красные, воспаленные, с расширенными зрачками, — и вздрогнула. В этих глазах не было жизни. Только бездна. — Я хочу к Свете, — сказала Мария, и эти слова прозвучали как приговор. Лаура похолодела. — Что ты имеешь в виду? — Я хочу быть с ней. Там. Где она сейчас. Я не могу здесь, без неё. Каждая минута — это пытка. — Маша, — Лаура схватила её за плечи, заставляя смотреть себе в глаза, — послушай меня. Я понимаю эту боль. Я тоже её чувствую. Но ты не можешь уйти. Ты нужна мне. Ты слышишь? Ты нужна мне. Если тебя не станет — я не справлюсь. Я не хочу жить в мире, где нет тебя. — Ты справишься, — голос Марии был пустым. — Ты сильная. Ты всегда была сильной. А я... я просто устала. Сначала он. Потом это. Я больше не могу бороться. — Ты не должна бороться в одиночку. Я рядом. Я всегда рядом. Позволь мне помочь тебе. Позволь мне быть твоей силой. Мария посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом. А потом — впервые за эту неделю — заплакала. Не тихо, не сдержанно, а громко, навзрыд, сотрясаясь всем телом. Лаура обняла её, прижала к себе, и они сидели так долго — плакали вместе, не стесняясь, не сдерживаясь. И это был первый шаг. Первый крошечный шаг к исцелению. На следующий день Лаура позвонила Мари. Та приехала немедленно — ворвалась в квартиру с букетом белых лилий и заплаканными глазами. — Девочка моя, — прошептала она, бросаясь к Марии. — Девочка моя, я так хотела, чтобы всё было хорошо. Так хотела. — Я тоже, — всхлипнула Мария. — Я так её ждала. Я уже купила пинетки. Маленькие, белые... Они лежат в шкафу. Я не могу на них смотреть. — Не смотри, — Мари гладила её по голове. — Не сейчас. Потом. Всё пройдет. Не сразу, но пройдет. Ты сильная. Ты справилась с одним кошмаром — справишься и с этим. — Я не чувствую себя сильной. Я чувствую себя разбитой. — Разбитое можно склеить. Шрам останется, но он будет напоминанием о том, что ты выжила. Что ты прошла через это и не сломалась. Мари осталась на весь день. Она заставила Марию поесть — сама кормила её с ложки, как ребенка. Она болтала о своих салонах, о смешных клиентках, о новой коллекции, которую заказала для спа-процедур. Мария почти не реагировала, но хотя бы не молчала — иногда кивала, иногда даже издавала звук, похожий на смех. Лаура наблюдала за ними из дверного проема и чувствовала странную смесь благодарности и беспомощности. Благодарности — за то, что у Марии есть такая подруга. Беспомощности — от того, что она сама не может сделать больше. Когда Мари собралась уходить, Лаура вышла проводить её в прихожую. — Я беспокоюсь, — сказала она тихо, чтобы Мария не услышала. — Она говорит странные вещи. О том, что хочет «быть со Светой». Ты понимаешь, что это значит? Мари помрачнела. — Понимаю. Это суицидальные мысли. Тебе нужен специалист, Лаура. Психотерапевт. Тот, кто работает с утратами. — Я думала об этом. Но как я заставлю Машу согласиться? Она сейчас такая хрупкая... — А ты не заставляй. Предложи. Скажи, что это не признак слабости — это способ справиться. Скажи, что ты пойдешь с ней, если нужно. Что вы справитесь вместе. — Ты можешь найти хорошего врача? — Уже ищу, — Мари достала телефон. — У меня есть знакомая, она психотерапевт. Специализируется на перинатальных утратах. Я позвоню ей сегодня же. — Спасибо, — Лаура сжала её руку. — Ты не представляешь, как я тебе благодарна. — Представляю. Вы — моя семья. Обе. Я сделаю для вас всё.