Все, что у нас есть

Через две недели после выкидыша Мария начала понемногу выходить из спальни. Она всё ещё была бледной, всё ещё молчаливой, всё ещё смотрела в одну точку и подолгу не отвечала на вопросы. Но она хотя бы вставала. Хотя бы ела — немного, но регулярно. Лаура воспринимала это как победу. Маленькую, но победу. Она вернулась к работе — частично, на несколько часов в день, — но каждый вечер спешила домой. Звонила Марии в обед, справлялась о самочувствии. Мария отвечала коротко: «нормально», «всё хорошо», «не волнуйся». Лаура чувствовала, что это неправда, но не давила. Она боялась спугнуть то хрупкое равновесие, которое установилось в их доме. Мари приезжала почти каждый день. Привозила фрукты, книги, какие-то безделушки, пыталась растормошить подругу. Иногда ей это удавалось — Мария начинала говорить, даже смеялась над очередной историей из жизни салонов. Но смех быстро угасал, и она снова замолкала, уходя в себя. Однажды Мари отвела Лауру в сторону, на кухню, и прикрыла за собой дверь. — Я беспокоюсь, — сказала она тихо. — Она не просто грустит. Это глубже. Ты заметила, что она перестала рисовать? Лаура замерла. Она действительно не заметила. Студия на Чистых прудах пустовала уже несколько недель, но Лаура списывала это на физическую слабость после больницы. — Она не была в студии с тех пор, как... — она осеклась. — Вот именно, — кивнула Мари. — Она даже не говорит о живописи. А ведь это было её всё. Её страсть. Её способ дышать. — Что мне делать? — Я нашла психотерапевта. Ирина Борисовна. Она работает с перинатальными утратами уже пятнадцать лет. Очень деликатная, очень профессиональная. Я поговорила с ней, описала ситуацию. Она готова приезжать на дом. — Маша согласится? — Должна. Мы должны попробовать. Вечером того же дня Лаура осторожно завела разговор о терапии. Она сидела на краю кровати, держа Марию за руку, и говорила — мягко, но настойчиво. — Маш, я знаю, что тебе сейчас тяжело. Мне тоже. Но я не могу смотреть, как ты угасаешь. Нам нужна помощь. Профессиональная помощь. — Ты думаешь, я сошла с ума? — голос Марии был безжизненным. — Нет. Я думаю, что ты пережила травму. Страшную травму. И с такими травмами нельзя справляться в одиночку. Это не слабость — обратиться за помощью. Это сила. Признать, что тебе нужен кто-то ещё. Мария долго молчала. Лаура уже думала, что она не ответит, когда услышала тихое: — Хорошо. — Что? — Хорошо. Я попробую. Ради тебя. Лаура выдохнула. Это была ещё одна маленькая победа. Ирина Борисовна приехала через три дня. Это была женщина лет пятидесяти, невысокая, с мягкими чертами лица и удивительно спокойными, внимательными глазами. От неё веяло уверенностью — не холодной, профессиональной, а какой-то человеческой. Она расположилась в гостиной, отказалась от чая и попросила Лауру оставить их с Марией вдвоем. Лаура ушла в спальню и закрыла за собой дверь. Она пыталась работать — открыла ноутбук, разложила бумаги, — но сосредоточиться не могла. Каждая минута ожидания тянулась бесконечно. Она прислушивалась к звукам из гостиной, но слышала только приглушенные голоса — спокойный голос Ирины Борисовны и тихие, односложные ответы Марии. Через час дверь открылась, и вышла психотерапевт. — Можно вас на пару слов? — спросила она, и Лаура почувствовала, как сердце падает в пятки. Они прошли на кухню. Ирина Борисовна говорила тихо, но прямо: — Это тяжелый случай. У вашей жены классическая картина острой реакции утраты. Депрессия, ангедония — неспособность испытывать удовольствие, — нарушение сна и аппетита. Но самое опасное — это суицидальные мысли. — Что? — Лаура побледнела. — Она не говорила об этом прямо. Но я вижу признаки. Она чувствует себя виноватой в гибели ребенка. Это иррациональное чувство, но оно очень сильное. Она считает, что её тело «предало» её и ребенка. И наказывает себя за это. Наказывает молчанием, отказом от еды, отказом от всего, что приносило ей радость. Лаура опустилась на стул. Ноги не держали. — Что мне делать? Как я могу помочь? — Во-первых, будьте рядом. Постоянно. Не оставляйте её одну надолго. Во-вторых, уберите из дома все потенциально опасные предметы — лекарства в больших количествах, острые вещи, всё, чем можно причинить себе вред. В-третьих, следите за её состоянием. Если она заговорит о конкретном плане — как, когда, где, — немедленно вызывайте скорую. — Вы думаете, она... способна на это? — Я не знаю, — честно ответила Ирина Борисовна. — Я не могу предсказывать. Но я вижу риск. И мой профессиональный долг — предупредить вас о нём. Когда психотерапевт ушла, Лаура ещё долго сидела на кухне, глядя в одну точку. Потом встала и методично обошла всю квартиру. Собрала все лекарства из аптечки и заперла в сейфе, где хранила важные документы. Убрала кухонные ножи в дальний ящик под замок. Даже канцелярские ножи из мастерской Марии — всё спрятала. Мария наблюдала за ней с дивана. — Ты мне не доверяешь? — спросила она глухо. — Я тебе доверяю, — ответила Лаура, присаживаясь рядом. — Но я боюсь за тебя. И я хочу, чтобы ты была в безопасности. Даже от самой себя. Мария ничего не ответила, только отвернулась. Прошло ещё три дня. Три дня, в течение которых Лаура не спускала с жены глаз. Она работала из дома, отменила все встречи, даже спала вполглаза. Мария почти не разговаривала, но хотя бы ела — Лаура готовила её любимые блюда и сидела рядом, пока та через силу глотала несколько ложек. На четвертый день Лаура вернулась домой раньше обычного — встреча с клиентом отменилась в последний момент. Она открыла дверь и с порога почувствовала что-то странное. В квартире было тихо. Слишком тихо. Мария не вышла встречать — хотя в последние дни она хотя бы поднималась с дивана, когда слышала звук ключа. — Маша? — позвала Лаура. Сердце забилось быстрее. Тишина. Она бросилась в спальню — пусто. В гостиную — никого. В ванную — пусто. И вдруг она заметила, что дверь в мастерскую приоткрыта. Та самая комната, которую они оборудовали для рисования, — Мария не заходила туда уже несколько недель. Лаура распахнула дверь и замерла на пороге. Мария сидела на полу, в углу, спиной к стене. В одной руке она держала кисть — ту самую, которой когда-то рисовала портрет Лауры, «Ангела-хранителя». В другой — канцелярский нож, прижатый к левому запястью. Лезвие ещё не коснулось кожи, но было в миллиметре от неё. — Маша, — голос Лауры прозвучал хрипло, сдавленно. Она боялась сделать резкое движение. — Маша, посмотри на меня. Мария подняла глаза. Они были пустыми — два темных колодца, в которых не было ни страха, ни боли, ни надежды. Только бесконечная, бездонная усталость. — Я не могу, — сказала она безжизненным голосом. — Я правда не могу больше. — Что ты не можешь? — Лаура сделала крошечный шаг вперед, стараясь двигаться плавно, как под водой. — Жить. Я не могу жить. Без неё. Без Светы. Я думала о ней каждый день. Я представляла, как возьму её на руки. Как буду петь ей колыбельные. Как она вырастет и станет похожей на тебя — такой же сильной и умной. А теперь... теперь её нет. И меня не должно быть. — Машенька, — Лаура говорила мягко, почти шепотом, стараясь, чтобы голос не дрожал, — положи нож. Пожалуйста. Просто положи его. Мы поговорим. — Я не хочу говорить, — Мария покачала головой. — Я устала говорить. Все эти слова — они ничего не меняют. Она всё равно мертва. Наша дочь мертва. И я не могу это исправить. — Ты не должна ничего исправлять. Ты ни в чем не виновата. — Нет, — в голосе Марии впервые за долгое время появилась эмоция — горькая, ядовитая. — Виновата. Это мое тело. Оно предало её. Оно не смогло защитить её. Я должна была лучше заботиться о ней. Больше отдыхать. Меньше нервничать. — Ты делала всё правильно! — Лаура повысила голос, но тут же одернула себя. — Ты делала всё, что говорили врачи. Ты была идеальной матерью. То, что случилось, — это не твоя вина. Это трагическая случайность. — Мне всё равно, как это называется, — Мария снова посмотрела на нож. — Факт остаётся фактом: её нет, а я есть. И это неправильно. — А я? — голос Лауры дрогнул. — Я тоже есть. И если ты уйдешь, меня тоже не станет. Может быть, не физически. Но внутри. Ты — мой смысл, Маша. Ты — моя жизнь. До тебя я не жила — я функционировала. Работала, зарабатывала, побеждала в судах. Но всё это было ничем. Пустотой. Ты заполнила эту пустоту. Если ты уйдешь — она вернется. И я не переживу этого. Мария медленно перевела взгляд с ножа на Лауру. В её глазах что-то мелькнуло — тень узнавания. Тень сомнения. — Ты преувеличиваешь, — сказала она, но голос уже не был таким уверенным. — Я адвокат, — Лаура попыталась улыбнуться, но вышла только гримаса. — Я не умею преувеличивать. Только факты. Факт первый: ты — моя жена. Факт второй: я люблю тебя больше всего на свете. Факт третий: без тебя моя жизнь теряет смысл. Это не эмоции, Маша. Это констатация. Она сделала ещё один шаг. Теперь между ней и Марией было всего полметра. — Помнишь, как мы стояли в ратуше Копенгагена? — продолжала она. — Ты в белом костюме. Я в синем платье. Мари рыдает в первом ряду. Судья спрашивает: «Согласны ли вы делить друг с другом радость и горе, здоровье и болезнь, пока смерть не разлучит вас?» И мы сказали «да». Мы обе сказали «да». Это было обещание, Маша. И я не собираюсь его нарушать. — Я тоже не хочу нарушать, — прошептала Мария. — Но я так устала... — Я знаю. Я знаю, что ты устала. И я здесь, чтобы дать тебе отдохнуть. Не уйти. Отдохнуть. Позволь мне позаботиться о тебе. Позволь мне быть твоей силой, пока у тебя нет своей. Прошла долгая, мучительная минута. Лаура видела, как пальцы Марии сжимаются на рукоятке ножа, потом расслабляются, потом снова сжимаются. Борьба. Внутренняя борьба, которая сейчас происходила в душе её жены. А потом Мария разжала пальцы. Нож со стуком упал на деревянный пол. Лаура мгновенно отбросила его ногой в дальний угол и бросилась к Марии, схватила её в объятия, прижала к себе так крепко, словно боялась, что она исчезнет, растворится, растает. — Господи, — прошептала она, чувствуя, как слёзы текут по лицу. — Господи, Маша... — Прости, — прошептала Мария, и её тело начало сотрясаться от рыданий. — Прости меня. Прости. Я не хотела... я просто не могла больше... эта боль... — Тихо. Тихо. Ты здесь. Ты со мной. Всё хорошо. Всё будет хорошо. Они сидели на полу мастерской, обнявшись, и плакали. Обе. Лаура, которая не плакала много лет, теперь не могла остановиться. И Мария, которая наконец позволила себе выплакать всю боль, что копилась неделями. Они плакали о Свете — о дочери, которой у них никогда не будет. О будущем, которое рухнуло. О мечтах, которые разбились. О любви, которая оказалась сильнее боли. В тот вечер Лаура позвонила Ирине Борисовне и всё рассказала. Психотерапевт выслушала молча, а потом сказала: — Это кризисная точка. Но она может стать поворотной. Если Мария позволила вам остановить её — значит, какая-то часть её всё ещё хочет жить. Мы будем работать с этой частью. Лаура также позвонила Мари. Та выслушала, и в трубке повисла долгая пауза. — Я приеду завтра, — наконец сказала она. — И послезавтра. И каждый день, пока она не поправится. Ночью Лаура не спала. Она лежала рядом с Марией, которая забылась тревожным сном после слез, и думала. Думала о том, как близко они подошли к краю. Думала о том, что могло случиться, если бы она вернулась на полчаса позже. Думала о Свете — крошечной девочке, которая прожила всего несколько месяцев под сердцем матери и ушла, не увидев мира. И ещё она думала о том, что сделает всё — абсолютно всё, — чтобы Мария снова захотела жить. Даже если на это уйдут годы. Даже если им придется пройти через ад. Она не сдастся. Она никогда не сдастся. — Я люблю тебя, — прошептала она в темноту, обращаясь и к спящей жене, и к той, кого с ними больше не было. — Я люблю вас обеих. И я не дам тебе уйти.