В едином ритме

Вечер в Пилтовере угасал медленно, будто город до последнего не хотел расставаться с дневным теплом. За высокими окнами лаборатории уже погасли золотистые полосы на фасадах башен, и город превратился в россыпь далёких огней над темнеющими улицами. Внутри держался другой свет: не праздный городской, а рабочий, резкий и холодный. Он шёл от настенных ламп в матовых колбах, от синих бликов на полированном металле, от маленького кристалла, закреплённого в латунной оправе посреди стола. В нём мерцало что-то живое, ещё не получившее окончательную форму. Лаборатория давно затихла. Но тишина здесь не была полной: на нижних этажах ещё шумели трубы и механизмы Академии, в стенах ходил пар, с едва слышным стуком остывали крепления, а на рабочем столе мерно тикал хронометр, отсчитывая равные промежутки между подачами импульса. Пахло машинным маслом, мелом, разогретой латунью, бумажной пылью и озоном, резкий сладковатый запах которого всегда появлялся, когда эксперимент подходил слишком близко к опасной черте. Джейс стоял у левого края стола, опираясь ладонью на древесину так, будто мог одним усилием удержать всю конструкцию в равновесии. Рукава его рубашки были закатаны выше локтей, жилет расстёгнут, волосы выбились из привычного порядка, а на большом пальце правой руки темнело свежее чернильное пятно. Он смотрел на прибор с тем выражением, в котором у него всегда смешивались азарт и раздражение на исследовательские задачи за то, что те не желали решаться сразу. Напротив, чуть ссутулясь над раскрытым журналом, стоял Виктор. Его длинные тонкие пальцы, пахнущие металлической пылью и химикатами, двигались над страницей быстро и точно. Он не писал, а словно собирал мысль по частям: короткими линиями, пометками, комментариями. Трость была прислонена к столу. Нога держала вес тела неохотно, с привычным напряжением, но Виктор, как всегда, делал вид, что это не имеет никакого значения. На меловой доске за их спинами белели последние расчёты. Однако сегодня они не пытались создать нечто грандиозное, перейти в новую эпоху или поразить Совет очередным чудом. Цель была скромнее и, по мнению Виктора, благороднее. Им нужен был устойчивый резонатор, достаточно малый, чтобы удерживать энергию кристалла в переносимом корпусе без скачков и, соответственно, без взрывов. Свет для мастерских. Топливо для оборудования. То, что могло бы облегчить работу простым людям, а не превратиться в очередное украшение или, того хуже, в оружие. Виктор медленно коснулся металлическим стилусом внешнего кольца рунической схемы и, не поднимая глаз, сказал: — Если ты снова увеличишь подачу энергии раньше времени, мы в лучшем случае вернёмся к началу, а в худшем криминалисты будут соскребать наши мозги с потолка. Джейс фыркнул, но не обиделся. Он слишком хорошо знал этот тон. Виктор говорил сухо, будто экономил силы на всём, что не имело отношения к сути дела, и именно поэтому каждый оттенок в его интонации ощущался отчётливо. Сейчас в ней были усталость, скрытая ирония и то знакомое напряжение, которое появлялось у него перед возможным прорывом. — Мы уже трижды выводили схему на границу устойчивости, — ответил Джейс. — Если будем подавать энергию ещё медленнее, рассвет настанет раньше, чем прибор примет рассчитанную конфигурацию. — Рассвет, в отличие от тебя, хотя бы подчиняется законам. Джейс невольно улыбнулся. Он взял со стола тонкую латунную рукоять регулятора, присоединил к валу и едва заметно повернул её в исходное положение. В синем кристалле под центральной скобой дрогнул свет. — Хорошо. Я не трогаю подачу, пока ты не скажешь. Но если твоя очередная правка окажется ещё одним способом показать прибору, что ты умнее его, я оставляю за собой право позлорадствовать. Виктор наконец поднял голову. Лампа, висевшая над столом, выхватила из темноты заострившиеся скулы, уставшие глаза и прядь тёмных волос, переместившуюся к виску. На щеке у него осталось тонкое белое пятно от мела. Джейс почему-то его заметил — и задержал взгляд. — Ты и так злорадствуешь почти при каждом моём успехе, — сказал Виктор. — Я праздную. — Думаю, в твоём случае это почти одно и то же. Они оба знали, что это была привычная игра, тот узнаваемый ритм, в котором они работали уже давно: Джейс шагал вперёд, Виктор удерживал от падения; Джейс раздвигал пределы, Виктор находил формулу, способную этот напор выдержать. Между ними всегда существовало напряжение, неуловимое, постоянное, как заряд статического электричества в сухом воздухе. Сегодня оно ощущалось особенно сильно, будто сама ночь над крышами Пилтовера стала проводником. Виктор склонился ниже над кристаллом, чтобы перенести на внутренний обод новую руническую связку. Он сделал всего две короткие отметки и замер. Джейс увидел, как напряглись его плечи, как пальцы сжались чуть сильнее, чем следовало, а потом услышал тихий глухой кашель, слишком резкий в рабочей тишине. Кашель сорвался один раз, затем второй. Виктор отвернулся, стиснув губы, и приложил ко рту сложенный платок так быстро, словно надеялся скрыть сам очевидный факт. Джейс мгновенно выпрямился. — На сегодня достаточно. Виктор даже не посмотрел на него. — Нет. — Да. — Не командуй мною, Джейс. — Тогда не заставляй меня смотреть, как ты разваливаешься на части над нестабилизированным кристаллом. На этот раз Виктор обернулся. В его взгляде мелькнула привычная острота, но под ней лежало что-то более тяжёлое, почти измождённое, и именно это сильнее всего действовало Джейсу на нервы. Он мог спорить с Виктором часами о формулах, методике и теории, но не выносил того, как тщательно тот скрывал цену, которую платил за каждый час работы. — Если мы остановимся сейчас, завтра придётся вернуться к начальной конфигурации, — спокойно произнёс Виктор. — Я не хочу тратить сутки своей жизни на путь, который мы уже прошли. В обычный вечер Джейс ответил бы резко. Он умел быть вспыльчивым, особенно в моменты, когда чувствовал свою правоту. Но словосочетание «сутки своей жизни» остановило его. Он слишком хорошо понимал, что на самом деле имел в виду Виктор. Не работу, не прибор, не не схемы, не расчёты. Время. Тот факт, что одного ночь в лаборатории приводила к усталости, а другого приближала к смерти. Он медленно поставил регулятор обратно и подошёл ближе. — Ты не обязан мне ничего доказывать, — тихо сказал он. Виктор перевёл взгляд на светящийся кристалл. — Я и не тебе доказываю. На мгновение лаборатория стала слишком маленькой для двоих. За окнами гудел город, далёкий и равнодушный. На стене качнулась тень от движущегося рычага, и в синем свете кристалла осунувшееся лицо Виктора показалось тоньше и бледнее обычного. — Я вырос там, где свет редко доставался бесплатно, — произнёс он после паузы, не отрывая глаз от прибора, — где воздух разъедает лёгкие до того, как ты понимаешь, что с тобой что-то не так. Если мы научимся удерживать энергию без риска взрыва, это будет не просто красивой демонстрацией для Дня прогресса. Это принесёт пользу. Настоящую пользу. Я не позволю этой работе окончиться лишь конференцией и аплодисментами. Джейс слушал его, и с каждым словом в нём всё сильнее поднималось то глубокое, почти болезненное чувство, которое когда-то заставило его идти вперёд, даже когда никто, кроме него самого, уже не верил, что он сможет добраться до конца. Он тоже помнил, что значит ждать спасения, которое приходит вопреки правилам мира. Он тоже слишком долго жил одной мыслью: невозможное можно сделать руками человека. Но только рядом с Виктором эта идея переставала быть личной одержимостью и становилась общим делом. — Я знаю, — ответил он. — Именно поэтому я всё ещё здесь. Виктор коротко взглянул на него, и в его глазах на мгновение проступила та редкая беззащитность, которую Джейс ценил больше любых слов. — Нет, — сказал Джейс, опережая возможный ответ. — Послушай меня. Я слишком долго хотел доказать миру, что магию можно создать. А теперь всё чаще думаю не о том, чего мы можем достичь, а о том, во что это превратят, если мы отвернёмся хоть на минуту. Ты прав. Если мы не зададим этому открытию цель, за нас это сделает кто-нибудь другой. Виктор выдохнул. Его пальцы легли на край стола, чуть ослабив хватку. — Это удивительно разумная мысль для человека, который пять минут назад собирался нас поджарить. Джейс усмехнулся. — Я расту. — Только не слишком быстро. Мне нужно успевать делать пометки. Они оба улыбнулись, и напряжение немного отступило. Не исчезло — между ними уже было слишком много недосказанностей для простого облегчения, — но атмосфера стала мягче, теплее. Виктор снова нагнулся к схеме, а Джейс занял место у регулятора. Теперь они работали без лишних слов. Виктор переносил серебристой краской тонкие знаки на внутреннее кольцо, а Джейс по его кивку выводил уровень энергии на следующую ступень. Стрелка измерителя дрожала, удерживаясь чуть ниже красной зоны. Медные жилы по бокам оправы запели тонко и почти музыкально. Синий свет в кристалле сначала сжался, будто втянулся в себя, а потом разошёлся по граням ровной пульсацией. Одна, вторая, третья вспышка легли в один и тот же ритм. — Ещё на четверть, — сказал Виктор. — Ты уверен? — Намного больше, чем ты был вначале. Джейс повернул рукоять. В ответ по гравировке на столе прошли линии света: сначала холодного оттенка, потом теплее, почти золотистые. Они не рвались наружу, не били в стороны, не искрили в воздухе, а укладывались в рисунок так, словно наконец обрели удобоваримую форму. Стрелка измерителя остановилась. Не дрожала. Замерла. Ни один из них не шевелился ещё несколько секунд. Они привыкли не доверять первым впечатлениям. Но прибор молчал. Лишь тихо шуршали охлаждающие клапаны. Над столом висел ровный мягкий свет, и в нём лицо Виктора впервые за вечер по-настоящему изменилось. Он редко позволял себе радость без оглядки, но сейчас уголок его рта дрогнул, а в глазах зажглось почти мальчишеское торжество, которому Джейс всегда поражался больше, чем собственным победам. — Сработало, — почти шёпотом произнёс он. — Да, — так же тихо ответил Виктор. — Похоже, на этот раз действительно сработало. И тогда Джейс засмеялся: негромко, с таким облегчением, которое сам не ожидал услышать в собственном голосе. Он обошёл стол несколькими широкими шагами, собираясь схватить Виктора за плечи, как делал иногда в самые удачливые моменты, но в ту же секунду один из боковых контактов дал запоздалую искру. Свет на миг вздрогнул. Виктор инстинктивно подался назад, неудачно сместив вес на больную ногу, и всё произошло слишком быстро: трость, падая, зацепилась за ножку стула, каблук скользнул по камню, а Джейс уже был рядом. Он поймал Виктора обеими руками: одной за талию, другой под рёбра. Удержал на себе весь его лёгкий, опасно хрупкий вес — и остановился. Виктор тоже замер. Одна его ладонь упёрлась Джейсу в грудь, будто по привычке, чтобы машинально отстраниться, но пальцы остались там, поверх ткани жилета, чувствуя тепло тела под ней. Их лица оказались так близко, что Джейс видел не только усталые тени у него под глазами, но и то, как дрогнули ресницы, когда он вздохнул. От Виктора пахло не холодом и лекарствами, как могло показаться со стороны, а мелом, бумагой, мылом и той острой металлической свежестью, которой пропитывается кожа человека, по многу часов работающего с приборами. — Ты можешь меня отпустить, — тихо сказал Виктор. Джейс не двинулся. — Могу. Но… сейчас не хочу. Виктор смотрел на него долго, как будто просчитывал в уме все возможные последствия и искал привычный способ свести разговор в сторону расчётов, методик, шутки. И не находил. — Тогда не отпускай, — наконец произнёс он еле слышно, сдавшись. Джейс не поцеловал его сразу. Не потому, что сомневался в собственном желании — оно уже искрило между ними слишком явно, слишком очевидно, чтобы делать вид, будто это просто усталость после успешного эксперимента. Он ждал, давая Виктору время отступить, передумать, вернуть им обоим прежний и безопасный порядок. Виктор не отступил. Он только чуть сильнее сжал пальцы на его жилете и сам потянулся навстречу: неловко, почти сердито, будто раздражался на необходимость делать первый шаг. Их губы соприкоснулись осторожно. Осторожнее, чем можно было ожидать после всех этих месяцев напряжения, взглядов поверх чертежей, случайных касаний плечами, слишком долгих пауз в тихой лаборатории. Джейс выдохнул ему в рот и поцеловал уже по-настоящему. Виктор не ответил тут же, но когда ответил, в поцелуе не осталось ни тени случайности. Его ладонь скользнула выше, к вороту рубашки, пальцы зацепились за ткань. Джейс почувствовал, как Виктор дрожит — не от слабости, не только от неё, — и сам вздрогнул от этого сильнее, чем от любого разряда. Он держал его бережно, но крепко, чувствуя под ладонью узкую спину, напряжённые мышцы, горячее дыхание, разбивающееся о его щёку. Мигнул синим резонатор. Виктор оторвался первым. Его дыхание было неровным, губы чуть раскрыты, глаза темнее обычного. — Выключи прибор, — сказал он хрипло. Джейс моргнул, потом коротко, почти неверяще рассмеялся. — Сейчас? — Да, Джейс. Желательно до того, как наша научная победа сожжёт лабораторию дотла, пока мы заняты. — Справедливо. Он отпустил Виктора, но лишь настолько, чтобы тот смог опереться на край стола, и быстро перевёл регулятор в безопасное положение. Свет в кристалле не погас сразу: сначала стал приглушённее, мягче, потом сжался к центру ровной синей искрой. Хронометр продолжал тикать. Охлаждающие клапаны с тихим вздохом сбросили давление. Джейс повернулся обратно. Виктор стоял на том же месте, опираясь одной рукой на стол, другой — на трость, но теперь уже не отводил взгляд. Это было на него не похоже. Обычно он оставлял себе путь к отступлению: сухую реплику, насмешку, рабочую заметку, лёгкую обиду — любую разумную причину снова закрыться. Сейчас между ними не осталось ни одной. — Ты уверен? — спросил Джейс. Виктор чуть поднял брови. — Ты спрашиваешь после того, как едва не уронил меня на пол? — Я спрашиваю, потому что хочу услышать ответ. На этот раз Виктор не улыбнулся. Только посмотрел на него внимательнее, и от взгляда у Джейса перехватило дыхание. — Да, — сказал Виктор, — уверен. Но если ты собираешься снова хватать меня, делай это аккуратнее. Моя нога не разделяет твоего энтузиазма. В груди у Джейса что-то болезненно сжалось от нежности. — Я буду осторожен. — Уж постарайся. До маленькой комнаты за лабораторией было всего несколько шагов, но они дались им медленнее, чем любые расчёты за этот вечер. Там стоял узкий диван для ночных дежурств, заваленный чертежами, пледами и книгами, которые Виктор когда-то оставил «только на сегодня» и так и не убрал. Джейс, не глядя, переложил всё, кроме пледов, на соседний стул и помог Виктору сесть. Тот опустился на диван с заметным облегчением, но тут же попытался скрыть это, выпрямив спину. Джейс заметил. Конечно заметил. Теперь он почему-то видел всё слишком отчётливо: как Виктор осторожно вытянул больную ногу, как его пальцы на мгновение сжались на рукояти трости, как дыхание всё ещё не вернулось в прежний ровный ритм. Джейс присел перед ним. — Нормально? — Ты имеешь в виду мою ногу или то, что стоишь передо мной на коленях? — И то и другое. Виктор посмотрел на него сверху вниз. На лице у него снова появилась тень привычной иронии, но теперь она не защищала, а только смягчала неловкость. — Нога переживёт. А второе… неожиданно, но приятно. Джейс усмехнулся и положил ладони ему на колени поверх ткани брюк, без давления, давая возможность остановить. Виктор не остановил. Только коротко вдохнул, когда большие пальцы Джейса медленно прошлись выше, по внутренней стороне бедра, там, где ткань была особенно тёплой от тела. — Скажи, если будет больно, — тихо произнёс Джейс. — Я умею говорить, — ответил Виктор, — даже когда ты не спрашиваешь. Джейс усмехнулся, наклонился и поцеловал его в колено — не в больное место, не в попытке извиниться и не из жалости. Просто потому, что ему захотелось. Виктор замер так резко, будто именно этого ожидал меньше всего. Потом его пальцы легли Джейсу в волосы, неуверенно, почти вопросительно. Джейс поднял взгляд. — Можно? — спросил он, касаясь пуговиц на жилете Виктора. Виктор сглотнул. — Да. Пуговицы поддавались медленно. Возможно, из-за усталости в пальцах, возможно, из-за того, что руки Джейса вдруг стали слишком большими и неуклюжими для такой тонкой работы. Виктор наблюдал за ним молча, с этим своим внимательным, почти исследовательским выражением, но дыхание выдавало его с головой. На каждой расстёгнутой пуговице оно становилось чуть глубже и чаще. Жилет лёг на край дивана. Джейс взялся за ворот рубашки. — Ты всегда так долго возишься? — спросил Виктор. — Я пытаюсь быть деликатным. — Деликатность не обязана длиться полночи. — Принято к сведению. Виктор тихо фыркнул, но когда Джейс расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и коснулся губами открывшейся кожи у основания горла, смех оборвался. Под губами дёрнулась жилка. Кожа Виктора была горячей, тонкой, пахла мылом, по́том и лабораторией. Джейс поцеловал его ещё раз, ниже, медленнее, чувствуя, как пальцы в его волосах сжимаются сильнее. Рубашка раскрывалась постепенно. Джейс не спешил уже не потому, что боялся, а потому, что каждое движение вдруг приобрело значение: отвести ткань с плеча, коснуться ключицы, провести большим пальцем по ребру, почувствовать, как Виктор напрягается и через секунду сам заставляет себя расслабиться. В нём было столько контроля, столько привычки держать тело в узде, что Джейсу хотелось не рвать эту защиту, а осторожно распутывать. — Посмотри на меня, — сказал он. Виктор опустил взгляд. — Я и так смотрю. — Нет. Не как на какой-то… эксперимент. На мгновение Виктор замолчал. Потом усмехнулся. — Ты просишь невозможного. — Мы сегодня уже сделали одно невозможное. — Как самонадеянно. — Зато правдиво. Виктор покачал головой, но всё же посмотрел иначе. Не поверх, не мимо, не через привычные слои защиты. Прямо. Открыто настолько, что Джейсу стало почти больно. Он поднялся и поцеловал его снова. На этот раз поцелуй вышел глубже, горячее. Виктор потянул его к себе, и Джейс почти упал рядом, успев только выставить руку, чтобы не навалиться всем весом. Узкий диван скрипнул. Чертежи и часть книг соскользнули со стула на пол. — Если мы его сломаем, — пробормотал Виктор между поцелуями, — я точно напишу в отчёте, что это была твоя вина. — Справедливо. — А главное, научно обоснованно. Джейс рассмеялся ему в губы, но смех быстро стал выдохом, когда Виктор сам потянулся к его рубашке. Его пальцы дрожали меньше, чем Джейс ожидал. Или, может быть, он просто умело скрывал волнение. Пуговицы на рубашке Джейса расстёгивались одна за другой. Потом ладонь Виктора скользнула под ткань и легла ему на грудь: сухая, тёплая, осторожная. Джейс замер. Виктор провёл пальцами по его коже, словно проверял, настоящий ли он. От ключицы ниже, по груди, к рёбрам. Движение было простым, почти сдержанным, но в нём было столько голода, что Джейс почувствовал, как всё внутри него натянулось до предела. — Виктор, — сказал он низко. — Что? — Если ты продолжишь так смотреть и меня трогать, я перестану быть осторожным. Виктор медленно выдохнул. Его большой палец остановился у Джейса под рёбрами. — Только не переставай совсем. Эти слова оказались хуже любого прямого приглашения. Джейс снова наклонился к нему. Поцеловал в губы, в уголок рта, в щёку, туда, где раньше заметил пятно от мела. Теперь оно размазалось под его губами. Виктор тихо выдохнул, когда Джейс сдвинул рубашку с его плеч, помог высвободить сначала одну руку, потом другую. На мгновение Виктор оказался перед ним слишком открытым: худой, напряжённый, с острыми линиями ключиц, с неровным дыханием, с привычкой держаться прямо даже тогда, когда отчаянно хотелось на что-то опереться. Джейс смотрел не жадно, а внимательно. Настолько внимательно, что Виктор не выдержал первым: — Не надо так. — Как? — Будто ты сейчас начнёшь говорить что-нибудь ужасно искреннее. Джейс улыбнулся краем губ. — Я как раз собирался промолчать. — Замечательно. Продолжай. Джейс послушался. Он молчал, когда целовал его шею, плечо, тонкую линию ключицы. Молчал, когда ладонью прошёл по его боку и почувствовал под пальцами резкий вдох. Молчал, когда Виктор откинул голову назад, открывая ему больше, чем, вероятно, собирался. Только дыхание обоих становилось громче, более сбитым и уже не скрывалось за фоновым шумом лаборатории. Когда Джейс коснулся пряжки его ремня, Виктор поймал его запястье. Не резко. Но сразу. Джейс остановился. — Нет? Виктор закрыл глаза на секунду, потом открыл. — Помедленнее. — Хорошо. — И… — он замялся, явно раздражаясь на саму необходимость говорить, — ногу лучше не сгибать. — Я понял. — Джейс. — Правда понял. Он поцеловал внутреннюю сторону его запястья — туда, где под тонкой кожей быстро бился пульс, — и только потом снова коснулся ремня. На этот раз медленно. Дал Виктору время привыкнуть к самому движению, к звуку, к тому, как ткань ослабла на бёдрах. Виктор смотрел в сторону, но его пальцы оставались на плече Джейса и сжимались каждый раз, когда тот касался слишком резко. Джейс не торопился. Он сдвинул ткань ровно настолько, насколько позволял тесный диван и вытянутая нога Виктора, провёл ладонью по бедру, затем выше: мягко, уверенно, без рывков. Виктор сжал зубы, но не от боли. Джейс понял это по тому, как его тело само подалось навстречу, почти незаметно, вопреки всей выдержке. — Так? — спросил он. Виктор коротко кивнул. — Скажи словами. Виктор открыл глаза и посмотрел на него с выражением возмущения. — Да, Джейс, так. Слышать это оказалось неожиданно тяжко. Джейс наклонился ниже, прижимаясь губами к его животу, к напряжённым мышцам под горячей кожей. Виктор резко втянул воздух. Его пальцы вцепились в край дивана, потом снова вернулись к Джейсу: в волосы, к затылку, будто он не знал, удерживать или оттолкнуть. Джейс дал ему выбрать. Виктор не оттолкнул. Дальше всё стало тише и интимнее. В лаборатории за стеной остывал прибор, где-то внизу всё ещё ходил пар по трубам, город за окнами жил своей ночной жизнью, но для них двоих мир сузился до узкого дивана, сбившихся пледов, горячей кожи под ладонями и коротких, не всегда ровных вдохов. Джейс целовал его медленно, но уже без прежней сдержанности. Виктор отвечал всё смелее: проводил руками по его спине, цеплялся за расстёгнутую рубашку, притягивал ближе, когда Джейс пытался отстраниться, чтобы спросить. В какой-то момент терпение закончилось у обоих. Джейс снял собственный жилет, рубашка отправилась следом, и Виктор, едва коснувшись его голой кожи, выдохнул так, будто всё это время удерживал внутри не пару слов, а длинный монолог. — Ты слишком горячий, — в итоге произнёс он. — Это жалоба? — Наблюдение. — И к какому выводу ты пришёл? Виктор провёл ладонью по его груди, ниже, к животу, и на этот раз не отвёл взгляд. — Что мне стоит провести эксперимент ещё раз. Джейс с трудом удержал короткий смешок, потому что почти сразу ему стало не до смеха. Пальцы Виктора перемещались осторожно, но не робко. В них была та же сосредоточенность, с которой он касался механизмов: внимательно, точно, замечая каждое движение. Джейс опустил голову ему на плечо и на несколько секунд забыл, как дышать. Потом он перехватил его руку и поцеловал костяшки пальцев. — Позволь мне. Виктор понял не сразу — или сделал вид, что не понял. — Что именно? Джейс посмотрел на него исподлобья. — Позаботиться о тебе. На лице Виктора дрогнуло что-то упрямое, болезненно привычное. Он хотел отшутиться. Джейс увидел это ещё до того, как тот успел открыть рот. Поэтому не дал. — Не потому, что ты слаб, — тихо продолжил он. — и не потому, что я тебя жалею. Я просто хочу. Виктор долго молчал. Потом медленно убрал руку с его плеча и лёг чуть удобнее, насколько позволяли диван и нога. — Боже, не делай из этого трагедию, — сказал он. — И не смотри так, будто я сейчас развалюсь. Джейс наклонился к нему. — Не буду. Он целовал его до тех пор, пока Виктор перестал следить за выражением собственного лица. Пока его рот не приоткрылся, пока дыхание не стало сорванным, пока сухие, тщательно продуманные и язвительные слова не рассыпались на отдельные звуки. Джейс запоминал всё: как Виктор напрягался от первого, слишком прямого прикосновения, как потом сам расслаблялся под его рукой; как сжимал пальцы на плече; как отводил взгляд и всё равно возвращал; как тихо, почти зло выдыхал его имя, когда становилось слишком хорошо, чтобы сохранять видимость контроля. Джейс держал его одной рукой за бедро, другой — за талию, не позволяя неудобной позе причинить боль. Он двигался медленно, подстраиваясь под каждое движение Виктора, под каждый сбившийся вдох. Иногда останавливался, целовал его в висок, в щёку, в приоткрытые губы, и Виктор в такие моменты смотрел на него с раздражением и нежностью, будто это было совершенно невыносимо, но останавливать он всё равно не собирался. — Джейс… — выдохнул он наконец. — Я слушаю. Молчание. — Скажи, если нужно иначе. Виктор сжал его плечо. — Не иначе. Просто… не останавливайся. Джейс не остановился. Всё, что было между ними до этого — споры, расчёты, осторожные взгляды, упрямые паузы, — вдруг собралось в простые жаркие движения. Виктор выгнулся навстречу, насколько позволило тело, и Джейс удержал его, прижал ближе, чувствуя, как по нему проходит дрожь. На этот раз Виктор не пытался её скрыть. Его голова откинулась на спинку дивана, губы раскрылись, пальцы с силой впились в плечо Джейса. Он был тихим даже во время близости, но не беззвучным: короткий вдох, сорванный выдох, имя, сказанное почти неслышно. Джейс почувствовал, как у него срывается выдержка. Виктор, всё ещё не до конца пришедший в себя, притянул его за шею и поцеловал: жадно, почти грубо. Джейс ответил, прижимаясь к нему всем телом, но всё ещё осторожно обходясь с его ногой, с каждым местом, где могло быть больно. Виктор провёл ладонью ниже по его животу и за спину, помогая, направляя, и от этого простого безмолвного движения у Джейса потемнело в глазах. Он дышал открытым ртом, рвано. Уткнулся лицом Виктору в шею, чувствуя запахи мыла, пота, озона и горячей кожи. Виктор держал его крепче, чем Джейс ожидал, и в его хватке было что-то почти отчаянное. Позволение. Джейс кончил с тихим глухим звуком, сжавшись всем телом и на мгновение забыв обо всём, кроме руки Виктора на своей пояснице и его дыхания у самого уха. Потом они долго не двигались. Диван был слишком узким. В комнате было слишком тепло. Где-то рядом на полу лежали чертежи, за стеной остывал прибор, а в лаборатории, вероятно, всё ещё пахло озоном и раскалённой латунью. Джейс понимал, что должен подняться, привести себя в порядок и помочь Виктору, затем проверить резонатор, записать результаты опыта — сделать хотя бы одну разумную вещь за эту ночь. Но вместо этого он лишь осторожно поцеловал Виктора в плечо и спросил: — Ты в порядке? Виктор ответил через несколько мгновений. Он лежал с закрытыми глазами, бледный, растрёпанный, с распахнутой рубашкой, сбитой у локтей, и выглядел одновременно измождённым и странно спокойным. — Это самый неоригинальный вопрос после подобного, — сказал он наконец. Джейс усмехнулся ему в кожу. — Но ответ?.. Виктор открыл глаза и посмотрел на него. Устало, внимательно, мягко. — Да, — сказал он, — я в полном порядке. Джейс поднялся первым, нашёл чистую ткань, помог Виктору привести себя в порядок, не делая из этого ни жеста доброй воли, ни неловкой обязанности. Виктор позволил. Позволил придержать себя за плечо, когда садился ровнее. Позволил поправить рубашку. Позволил задержать ладонь на затылке чуть дольше необходимого. Когда Джейс вернул ему трость, Виктор взял её, но подниматься не стал. — Нам нужно записать показатели, — напомнил он. — Конечно. — И проверить стабильность после охлаждения. — Обязательно. — И ты всё ещё должен признать, что мои правки была лучше твоих. Джейс улыбнулся. — Я признаю, что твои правки нас не испепелили. — Ну хоть что-то. Виктор выглядел усталым. Очень. Но в уголке его рта держалась слабая настоящая улыбка, и Джейс вдруг понял, что не хочет требовать от этой ночи большего. Ни обещаний, ни объяснений, ни аккуратных слов, способных всё испортить. Пока было достаточно этого: ждущего их прибора за стеной, тёплого света под дверью, Виктора рядом и спокойствия между ними. Джейс сел рядом, осторожно, чтобы не задеть ногу. — Завтра всё запишем, — сказал он. Виктор повернул голову. — Это совершенно безответственный подход к научной работе. — Ага. — И ты предлагаешь мне согласиться? — Хотя бы на час. Виктор смотрел на него несколько секунд. Потом медленно, будто нехотя, положил голову ему на плечо. — На полчаса. Джейс не стал спорить. За стеной тихо щёлкнул охлаждающий клапан. В лаборатории погас последний синий отблеск кристалла, и в маленькой комнате остался только тёплый жёлтый свет лампы. Пилтовер за окнами всё ещё шумел, требовал, спорил, строил планы на чужие открытия. Но здесь, на узком диване, среди сброшенных чертежей и смятых рубашек, ничего не нужно было доказывать. Ни миру. Ни Совету. Ни друг другу. Ни себе.