Лепесток лилии

      Утро началось с гула голосов и шороха движений вокруг. Я медленно открыла глаза и несколько секунд просто лежала, глядя в мраморный потолок. Потом тяжело вздохнула. Всё ещё здесь.       Рядом уже вставали девушки. Кто-то ещё спал, но их осторожно будили. Кто-то переодевался из простеньких льняных сорочек в платья. Они были красивыми, разных цветов, хотя и одного фасона, однако хорошо подчёркивали фигуры девушек, поверх накидки и пояса, расшитые различными узорами. Я невольно на них засмотрелась. Одни расчёсывались, другие быстро сворачивали и убирали постели. В комнате царила привычная для остальных суета, лёгкая, почти домашняя.       Я немного посидела, поджав ноги под себя, наблюдая и присматриваясь. Отторжения или угрозы я не чувствовала, скорее наоборот чем-то располагало. Всё вокруг напоминало сборы в детском лагере, когда с утра все смеются, красятся как умеют, надевают модные юбки, которые привезли с собой, плетут друг другу косички и обсуждают свои важные дела и мальчиков. Днём вас могут отвести купаться, а вечером будет дискотека. Хотя парочка девушек уже сейчас ходила с откровенно недовольными и сучьими лицами. В общем, всё как в лагере.       Я решила не медлить. Сложила постель, переодела рубаху, поверх завязала полосатую голубую накидку, которую выдали всем нам, и поднялась на ноги.       Вскоре пришли калфы. Это вроде старших женщин. Их обязанности, кроме как следить за нами, мне были не особо понятны, но, как я понимаю, это следующая ступень в карьерной лестнице гарема для девушек, если не повезло стать фавориткой, или наоборот повезло. Они быстро начали раздавать распоряжения, поторапливая нас. Одна из них говорила по-русски, кажется, её звали Рейхан-калфа. Она была уже немолодой женщиной, с аккуратной внешностью, хотя довольно строгой. Особенно выделялись большие чёрные брови.       Мы вынесли низкие столики, разложили большие подушки из приятной плотной ткани. Одна из девушек ткнула меня локтем и показала, куда нести очередную стопку. Я молча помогала, пользуясь случаем, чтобы получше рассмотреть помещение.       Это был большой зал. Высокий потолок терялся где-то наверху. Вдоль стен горели факелы в металлических держателях, их свет дрожал на камне. Под сводами тянулись узкие окна, через которые проникал мягкий утренний свет. Пол был выложен гладким камнем. По краям стояли ковры с восточными узорами и подушки. По обеим сторонам зала поднимались лестницы на второй этаж, где виднелись двери — вероятно, там комнаты.       Другие девушки начали приносить блюда с едой. Вокруг снова зазвучали разговоры и смех. Многие явно давно знали друг друга, девушки рассаживались небольшими компаниями, сразу находя своих подруг. Я растерянно огляделась, куда сесть, нервно подалась то в одну, то в другую сторону, сцепила пальцы, пытаясь успокоиться. Вдалеке заметила столик, где сидели всего две светловолосые девушки. Кажется, я их видела вчера на корабле. Между собой они явно хорошо знакомы, переговаривались. Я подошла, неловко постояла около, потом аккуратно села на свободную подушку. Они быстро кинули на меня оценивающий взгляд, стало неприятно, но больше никак не отреагировали, продолжили разговор. Я выдохнула. Ладно, это было не страшно.       Оглядела стол. Перед нами стояли большие блюда с едой: лепёшки, ещё тёплые и пахнущие свежим тестом, несколько видов сыра, орехи, курага, инжир и какие-то незнакомые сушёные фрукты. Перед каждой стояла тарелка с рисовой кашей. Отдельно — кувшины с водой и чем-то вроде разбавленного фруктового напитка. Для человека, который ожидал увидеть баланду для рабынь, стол выглядел слишком хорошо и даже аппетитно, но есть совсем не хотелось, даже попробовать. Две девушки покосились на меня. — Чего сидишь? — засмеялась одна, сидевшая рядом, кажется, её звали Айнур. — Ешь.       Я мотнула головой, от взгляда на еду живот слегка крутило. Спорить не хотелось, да и головой я понимала, что есть надо. В итоге взяла несколько орехов и больше ничего не тронула.       Это заметила Рейхан-калфа. Я боковым взглядом увидела, что она идёт ко мне, и даже догадалась почему. Я вцепилась в ложку, уставилась в тарелку, чуть поковыряла кашу, сделав вид, что ем, но это не прокатило, было уже поздно. Она подошла и потянула меня вверх. — Почему не ешь?       Я подняла взгляд, она хмурилась, но не выглядела злой, скорее раздражённой. Я сглотнула, в горле стоял ком, я попыталась ответить, но во рту пересохло, получился лишь хрип, пришлось прокашляться. — Не могу, — ответила я. Хотела сказать «не хочу», но вовремя одёрнула себя, ведь хочешь не хочешь, а надо. Мало ли.       Она скептически посмотрела на меня, потом без спроса потрогала лоб и щёки. Я удивилась и даже чуть отшатнулась, но заставила себя замереть. — Заболела, что ли? Только приехала, а уже проблемы. — Она недовольно поджала губу. Во всём её виде читалось, что она любит порядок, и её жутко раздражает, когда что-то из этого порядка выбивается. — Нет. — До вечера еды не будет. Смотри потом, будешь голодать, не жалуйся — я жалеть не стану.       Я промолчала, она отошла, и я обнаружила, что мои плечи сжались, сгорбились, а руки прилипли к телу. Я встряхнулась, чуть распрямившись, пытаясь сбросить с себя стресс. Громкий голос калфы велел всем новоприбывшим девушкам собраться. Нас выстроили, пересчитали. — Как зовут? Я замерла. Имя. Сказать своё настоящее? Мария.       Внутри всё сжалось. Мария — студентка третьего курса, староста, чуть-чуть рукодельница, любимая дочка мамы, единственная... По спине пробежали мурашки, ведь я для них умерла? От этой мысли стало жутко. Что они сейчас думают? Как они там? — Хатун, ты имя своё не помнишь? — с недовольством в голосе спросила калфа. — Лилия — сорвалось с моих губ быстрее, чем я успела это обдумать. Не знаю, почему я это сказала, не знаю, почему именно это. Но своё имя называть не хотелось. Мария — свободная девушка, а здесь пусть для всех я буду... Лилией. Калфа приподняла бровь. — Русская? И Лилия?       Несколько девушек хихикнули. Я отвела взгляд. Действительно, странно, вряд ли в русских сёлах давали такие имена, но отступать не хотелось. Я пожала плечами. — Так вышло. — Надо будет продумать свою историю получше, хотя бы в общих чертах, а то спросят — что я скажу? — Хорошо. Лилия. Она записала и пошла дальше.

***

      Урок турецкого оказался намного хуже, чем я ожидала. Нас привели в небольшой класс. Половину помещения занимали низкие парты, половину — свободное пространство. Учил нас уже пожилой ага, невероятно нудный и придирчивый, с большим противным опухшим носом. Нам показывали простейшие слова: да, нет, подойди, выйди, сядь, встань, подай, калфа, ага, госпожа, вода, помогите, нельзя, можно и ещё какие-то, которые я уже не помню.       Мы просто повторяли их по кругу, хором и по отдельности. Снова и снова. Никаких записей, никакой бумаги, никаких объяснений. Логика в этом была: дать базу, не перегружая. Педагогические обоснования тоже имеются — никаких лишних действий, повторяй себе слова. Однако мне давалось это тяжело. Я пыталась запоминать слова через ассоциации, цеплялась за звуки, но чувствовала себя ужасно. Какие-то слова были лёгкими, какие-то совсем не хотели укладываться в голове. Через некоторое время всё это начало смешиваться.       Потом был вроде как перерыв, хотя назвать это отдыхом было сложно. Нас выстроили в ряд и начали учить кланяться. Довольно странный урок. Поклон на девяносто градусов или небольшой реверанс — ничего сложного. Но почему-то на это ушло минут сорок, если не больше. Я изнывала, стоя на одном месте, ноги устали. Неужели недостаточно просто поклониться? Или господ сильно оскорбляет, если это сделать не под тем углом? Хотя больше всего меня удивляло другое: некоторые девушки действительно не понимали, чего от них хотят, и это почему-то очень забавляло агу, учившего нас. Кажется, ему это только нравилось. Вообще он обращался с нами как с маленькими девочками: растягивал слова, умилялся, когда кто-то что-то не так скажет, журил. После этого мы снова вернулись к словам, пока нас наконец не отпустили. Это было не бесполезно, но время можно было провести куда эффективнее. Я чувствовала, что через час всё забуду. Всё было суетно и однообразно, мне не хватало систематизации или хотя бы куда-нибудь записать слова. После урока нас погнали работать.       Нам выдали тряпки и вёдра и отправили приводить в порядок внутренний двор. Довольно красивый: высокие колонны, немного растений, узоры, несколько лавочек. Здесь всё было понятно без языка: где грязно — там мой, где пыльно — там вытирай. Девушки рядом весело болтали на турецком. В целом их речь сливалась для меня в один сплошной шум. Они смеялись, толкались, кто-то работал, кто-то делал вид. Я молча тёрла каменные перила, мои руки стали сухими и холодными, и думала о том, что за последние сутки моя жизнь превратилась в абсурд. Но, по крайней мере, это не так ужасно, как могло бы быть. Если особо не задумываться, даже можно притвориться, что это просто пансионат… хотя тут часть девушек совсем юна, лет двенадцати, хоть их и меньшинство.       В какой-то момент смех рядом стал слишком громким. Несколько девушек бросили работу и начали дурачиться. Одна стащила у другой тряпку, та попыталась её отобрать, остальные захихикали. Кто-то что-то крикнул, и вся компания буквально согнулась от смеха. Я закатила глаза.       Нет, серьёзно. Нас привезли неизвестно куда, неизвестно зачем, а они ведут себя так, словно приехали на летние каникулы.       В этот момент смех резко оборвался. Настолько резко, что я даже подняла голову. Во двор вошла женщина. Хотя скорее девушка, но при её виде хотелось сказать именно «женщина».       Высокая. Стройная. С идеально прямой спиной. На ней было алое платье из дорогой ткани, расшитое золотыми узорами. Длинная юбка мягко скользила по камню при каждом шаге. В волосах сверкал украшенный драгоценностями головной убор, а на шее переливалось ожерелье из крупных камней. Она была красивой. Не той милой красотой, которой обычно восхищаются девушки, а величественной, от которой невольно хочется выпрямить спину и замолчать. Девушки вокруг мгновенно притихли.       Женщина что-то резко сказала на турецком. Её голос был тихим, низким, но от этого не менее властным. Я замерла, задержав дыхание. Поздно вспомнилось, что стоило бы поклониться, но двигаться я боялась. Тон был настолько недовольным, что перевод не требовался.       Несколько девушек виновато опустили головы. Она продолжала говорить, не громко, но с напором, и даже не понимая слов, я прекрасно осознавала смысл: нас отчитывали. Причём серьёзно. Атмосфера стала напряжённой. Я стояла сбоку поодаль, что позволяло мне её оглядеть, но всё равно старалась не смотреть прямо, опустив голову, чтобы не провоцировать. Кровь пульсировала в висках. Я ведь не виновата… и, кажется, ругают не меня, но всё равно стало страшно. Хотелось спрятаться, закрыть глаза, представить, что я не здесь, я в домике. Руки немели. Одна из девушек что-то пискнула в ответ, извинилась, кажется. Женщина недовольно дёрнула плечом и пошла дальше. Я наконец выдохнула.       Только теперь я заметила, что рядом с ней шёл молодой мужчина. На вид ему было лет семнадцать. На нём был дорогой кафтан тёмно-синего цвета с серебряной вышивкой. На голове — тюбетейка, украшенная драгоценным камнем. Лицо у него было приятное, спокойное, даже добродушное, и он явно не сдерживал смеха, негромко что-то говоря женщине, словно вся сцена его забавляла. Я рассмотрела его внимательнее, он немного сутулился. Одно плечо было чуть ниже другого, спину будто слегка уводило в сторону. В движении это почти незаметно, но когда он стоит прямо — очевидно.       Парень поймал взгляд одной из провинившихся девушек и усмехнулся. Потом перевёл взгляд на меня, всего на секунду. Кажется, мы встретились глазами, у меня перехватило дыхание. Я тут же уткнулась обратно в тряпку. Сердце забилось чаще: только бы не отхватить. Мало ли кто это такой. Но они ушли. Я вздрогнула и поспешила вернуться к работе.       Теперь я думала лишь об одном. Язык нужно учить. Меня отчитывали, а я не понимала за что, кто. А обратись они ко мне сейчас, обьяснить ситуацию я не смогла, оправдаться не смогла, да даже не поняла, что от меня хотят, потом наказали бы за компанию. А в чём ты виноват, не узнаешь, так хоть можно что-то придумать, извиниться в конце концов. Иначе остаётся только молчать и надеяться, что не втянут в неприятности, или, куда хуже, не отрубят голову. Язык был единственным оружием и единственным способом защиты, который у меня оставался. Я должна выучить его как можно быстрее.

***

      Тем же вечером я, собравшись с мыслями и набравшись побольше воздуха в грудь, на дрожащих ногах подошла к Рейхан-калфе, выловив её после ужина. Она недовольно осмотрела меня. — Чего тебе, хатун?       Я на секунду замялась, прикусив щёку. Хотелось развернуться и уйти, но я заставила себя остаться на месте. — Как нам всё это учить? Я тут же всё забываю. Нам не дают ни бумаги, ни ручек…       Я мысленно хлопнула себя по голове, что за бред я сказала? Не так же репетировала. Можно было бы добавить больше наглости. Она сейчас точно отчитает меня. Она нахмурилась. — Писать вас будут учить позже. — сказала, как отрезала, показывая, что дальше диалог она продолжать не намерена. — Но я уже умею писать — калфа прищурилась, рассматривая меня, оценивая. Я сглотнула. Спокойно, дыши. Уметь писать нормально... училась в церковной школе! Да, точно, так и скажу, если что. Потом быстро добавила: — Мне нужно записывать слова. Я так лучше запоминаю. — голос дрогнул. Она помолчала. Потом кивнула. Кажется, её лицо смягчилось, между бровями пропала складка. — Посмотрим. Если будешь вести себя хорошо, принесу тебе бумагу и перо. Перо. Точно. Никаких ручек здесь не было. Я сказала «ручку»? Вот дура-то… но, может, она решила, что это незнакомое слово. Быстро пролепетав слова благодарности, я ушла. Я вздохнула. Писать пером сложно. Но лучше коряво писать, чем ничего не понимать. А пока учиться, учиться и ещё раз учиться.