Омела Бальдра

Сотрудники агентства «Бездна» привыкли к порядку. К железной дисциплине, к требованиям, к ледяному взгляду босса. Они привыкли к тому, что каждое утро начинается с проверки отчётов, каждый вечер - с подведения итогов, и что любое отклонение от графика карается строже, чем преступление средней тяжести. Но они не были готовы к Коуте. Маленький белобрысый вихрь появился в их размеренной жизни внезапно и бесповоротно, как стихийное бедствие. И так же, как после стихийного бедствия, прежним уже ничего не стало. Первый день, когда Бакуго пришёл с сыном, все провели в состоянии глобального шока. Второй день шок сменился недоумением. На третий день в агентстве начали тихо, на цыпочках, сходить с ума. Коута оказался невероятным ребёнком. Он не плакал в незнакомой обстановке, не требовал к себе постоянного внимания, не мешал отцу работать. Он сидел в кабинете Бакуго на специальном мягком коврике, который появился там неизвестно откуда, и играл со своим Кислым Дином. Иногда он рисовал каракули цветными карандашами на листах, которые Бакуго предусмотрительно оставлял на низком столике. Иногда он тихо напевал себе под нос песенки, смысл которых не могли разобрать даже аналитики лингвистического отдела. Но самое главное - Коута был очень разговорчивым. И это было проблемой. Потому что отказать этому ребёнку в разговоре было невозможно. Не потому что он поднимал актуальные темы. А потому, что он был сыном Кацуки Бакуго. И это накладывало отпечаток на всё - на то, как на него смотрели, как с ним говорили, как боялись подойти лишний раз. Но Коута, казалось, не замечал этого. Он разговаривал со всеми одинаково - с охранником Горой, с секретарем отца, с уборщицей в коридоре. Для него не существовало иерархии, субординации, страха. Существовали люди. И динозавр. И папа. Гора, который брал штурмом логова злодеев и не боялся ни пуль, ни причуд, при виде белобрысого малыша превращался в сентиментального дедушку, готового рассказывать истории про войну. Мидзуки, железная леди ресепшн, которая улыбалась только по расписанию, при Коуте забывала про все протоколы и улыбалась по-настоящему - тепло, почти по-матерински. - Доброе утро, Бакуго- сан, доброе утро, Коута-кун, - говорила она, когда малыш с папой проходили мимо её стойки. - Доброе утро, тётя Мидзуки! - отвечал Коута, махая Кислым Дином. - Вы сегодня очень красивая. Мидзуки краснела, поправляла воротник и не находила слов. Это было выше её компетенций. А когда на следующий день Коута не приходил с отцом, она чувствовала странную пустоту в груди. «Это пройдёт», - говорила она себе. Не проходило. На третий день, когда Коута снова появился в холле, Мидзуки испытала такое облегчение, что едва не заплакала. Она, взрослая женщина со стальными нервами, едва не расплакалась при виде трёхлетнего ребёнка. Она была не одна. Рина, которая по долгу службы должна была сохранять нейтралитет и профессиональную отстранённость, впервые в жизни нарушила все мыслимые и немыслимые протоколы. Она встретила Коуту в коридоре, когда тот направлялся в кабинет отца. Тот уставился на неё и спросил, ничуть не испугавшись строгой женщины в деловом костюме: - А как тебя зовут? - Я Рина. - А-а-а, - протянул Коута с таким видом, будто вспомнил что-то важное. - Папа про тебя рассказывал. Ты умная. Он сказал, что ты не задаёшь глупых вопросов. Рина, которая слышала от Бакуго за семь лет работы примерно три комплимента (и те были произнесены таким тоном, что их можно было принять за оскорбления), почувствовала, как что-то тёплое разливается в груди. - Передай папе, что я ценю его оценку, - сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. - Передам, - кивнул Коута. - А ты хочешь подержать Кислого Дина? Рина, которая не брала в руки игрушки лет двадцать, взяла потрёпанного динозавра и осторожно сжала его в ладонях. Динозавр был мягким, тёплым от детских рук, пах ванилью и детским шампунем, которым, видимо, мыли голову Коуты накануне. - Спасибо, - сказала она, возвращая игрушку. - Пожалуйста, - ответил Коута, взял Кислого Дина обратно и побежал к отцу, который уже выглянул из кабинета, потеряв сына, и смотрел на эту сцену с нечитаемым выражением лица. Рина потом неделю не могла выбросить из головы ванильный запах. Агентство пало. Все - от охранника у входа до юристов в самом дальнем крыле - были покорены белобрысым малышом с зелёными глазами. Коута стал негласным талисманом «Бездны», её секретным оружием, её маленьким чудом, о котором никто не говорил вслух, но все думали. Сотрудники начали приносить игрушки. Сначала тайком, оставляя их на стойке ресепшн с записками «Передайте ребёнку Бакуго-сама». Потом уже открыто - кто-то купил плюшевого мишку, кто-то - книжку с картинками, кто-то - набор цветных мелков. Бакуго смотрел на это разнообразие с непроницаемым лицом, но игрушки не выбрасывал. Коута забирал их с радостным визгом и каждый раз кричал: «Спасибо!», и это «спасибо» стоило дороже любой премии. Когда Коуты не было в агентстве воцарялась тишина. Не обычная рабочая тишина, а какая-то… пустая. Сотрудники переглядывались, пожимали плечами и делали вид, что ничего не случилось. Но все ждали. Ждали, когда маленькая фигурка появится в холле, когда раздастся звонкое «Привет!», когда зелёные глаза снова засияют, освещая серые будни геройского бизнеса. - Мы становимся зависимыми, - призналась как-то Мидзуки Рине. - Нам нужна наша доза Коуты. Иначе мы ломаемся. Рина, которая в глубине души соглашалась, но никогда бы не призналась в этом вслух, только хмыкнула и сказала: - Держи свои мысли при себе. Бакуго узнает - уволит. - Пусть, - ответила Мидзуки, и в её голосе впервые за семь лет прозвучал вызов. - Но сначала я попрощаюсь с Кислым Дином. Рина не стала спрашивать, что она имела в виду. Она боялась услышать ответ.

***

Кацуки не ожидал такого поведения от сына. Честно говоря, он готовился к худшему. Трёхлетний ребёнок, впервые оторванный от дома, от мамы, от привычной обстановки, брошенный в незнакомое место, полное чужих людей, странных запахов и грохочущих лифтов. Коута мог плакать. Мог капризничать. Мог требовать внимания каждые пять минут, не давая отцу работать. Но ничего такого не было. Коута вписался в «Бездну» так, будто всегда здесь был. Не боялся, не стеснялся, не прятался за отцовские ноги. Он просто жил - задавал вопросы, улыбался, раздавал динозавров направо и налево. Кацуки наблюдал за этим с недоумением. Откуда? У кого он научился? Впервые в жизни Коута столкнулся с таким количеством незнакомых людей и справлялся с этим просто идеально. Общительный, тактильный, открытый, с какой-то магический врождённой харизмой, которая заставляла людей улыбаться, даже когда они не хотели. Коута просто шёл к человеку, смотрел своими зелёными глазами и говорил то, что думал. У него не было барьеров или предрассудков. Ему не было важно кто перед ним - аналитик, уборщица или матёрый герой с лицом, пугающим даже злодеев, - он просто завязывал разговор. И люди - странные, замкнутые, зашуганные постоянным контролем люди - отвечали ему. Кацуки замечал изменения в настроении сотрудников, но не мог понять, хорошо это или плохо. Вроде работали они так же. А может, даже лучше. Аналитики сдавали отчёты быстрее обычного. Логисты перестали косячить с поставками. Юристы, вечные нытики, вдруг замолчали и просто делали свою работу. Кацуки не верил в чудеса, но факты были налицо. Сотрудники улыбались. Не той вежливой, дежурной улыбкой, которую они тренировали для посетителей. А настоящей. Тёплой. Почему-то все они стали улыбаться чаще. - Настрой в коллективе улучшился на семьдесят процентов, - сообщила Рина одним утром, когда, как обычно, встретила Кацуки с папкой документов. - Показатели эффективности выросли на двадцать процентов за последние две недели. - Причина? - спросил Кацуки, хотя уже знал ответ. - Полагаю... Ваш сын, Господин, - сказала Рина без тени смущения. - Сотрудники… расслабились. Почувствовали себя людьми. Кацуки хмыкнул. Людьми. Значит, раньше они себя людьми не чувствовали. И в этом, возможно, была его вина. Но он не собирался извиняться. Результат был - и этого было достаточно. Однако была и обратная сторона. Кацуки стал уставать сильнее обычного. К контролю за подчинёнными прибавился контроль за сыном. Выполнение его просьб. Закрытие его потребностей. Коута не был проблемным ребёнком. Он не орал, не кидался вещами, не требовал немедленного удовлетворения своих хотелок. Но он был тактильным и не мог долго сидеть один. Он не мешал, нет. Он мог играть на коврике час, потом - подойти к отцовскому столу, вытянуть руки и застыть в ожидании. Кацуки бросал всё - клал ручку, отодвигал документы, сбрасывал звонки, которые нельзя было прерывать. И подхватывал сына на руки. Обнимал. Гладил по белобрысой голове. Целовал в лоб, вдыхая запах детского шампуня и чего-то ещё - того самого, чем пахнет дом, тепло, безопасность. - Всё хорошо? - спрашивал он. - Хорошо, - отвечал Коута. - Я просто соскучился. Он утыкался носом в отцовскую шею на пару секунд, потом сползал вниз и бежал играть дальше. А Кацуки оставался сидеть посреди кабинета с пустыми руками и странным чувством в груди. Он не мог объяснить это чувство. Оно было похоже на усталость. И на счастье. И на то и другое одновременно. Это изматывало. Кацуки, который мог спать по четыре часа в сутки и не жаловаться, вдруг почувствовал, что рабочего дня ему не хватает. Раньше он управлял агентством удалённо - из своего кабинета, через камеры, звонки и переписку. Ему не нужно было видеть подчинённых вживую. Достаточно было редких совещаний, цифр, отчётов и холодного расчёта. Теперь всё изменилось. Коута не мог сидеть взаперти в четырёх стенах. Он был ребёнком - подвижным, любопытным, жаждущим новых впечатлений. Час-другой в кабинете он выдерживал. Рисовал, играл с Кислым Дином, разговаривал сам с собой. Потом начинал ёрзать. Потом вставал. Потом подходил к окну, смотрел вниз. Ему было тесно в кабинете - даже с мягким ковриком, разбросанными игрушками и бесконечными жёлтыми стикерами для рисования. Он не жаловался - Коута вообще редко жаловался на что-то, - но Кацуки видел. Видел, как сын смотрит на дверь, как прислушивается к шагам в коридоре, как тянется к окну, за которым простирался огромный город, полный жизни. Ему хотелось наружу. Исследовать. Смотреть. Узнавать. Кацуки поднимал глаза. Смотрел на сына - на его огромные зелёные глаза, в которых читалась такая тоска по движению, по новизне, по чему-то за пределами этого кабинета, что у него сжималось сердце. Он не мог запереть собственного ребёнка в клетке. Даже если эта клетка была просторной. Даже если в ней было тепло, светло и безопасно. Поэтому Кацуки начал чаще выходить из кабинета. Не потому, что ему нравилось - он ненавидел лишние перемещения и пустые разговоры. А потому, что так Коута мог развеяться. Не сидеть взаперти весь день. Видеть что-то кроме стен, стола и бесконечных бумаг. Он стал решать вопросы лично. Спускался на этажи. К аналитикам, к логистам, к юристам, к координаторам. Ходил по коридорам, заходил в отделы, разговаривал с людьми лицом к лицу. И успокаивал себя тем, что такой подход был эффективнее. Живой разговор занимал меньше времени, чем бесконечные уточнения по почте. Но главной причиной, конечно же, был Коута. Большую часть дня он теперь ходил по офису с ребёнком. На руках. За руку. Рядом. Иногда Коута сидел у отца на плече, обозревая коридоры сверху. Иногда бежал впереди, норовя заглянуть в каждую дверь. Иногда просто держался за штанину и молча топал рядом, пока Кацуки решал очередной вопрос. За счёт этого у Кацуки стало меньше времени для работы. Потому что ходьба - даже быстрая - отнимала время. Потому что Коута иногда отвлекался, задавал вопросы, привлекал внимание. Потому что Кацуки не мог просто пройти мимо, когда его сын останавливался посреди коридора, чтобы посмотреть на пролетающий самолёт. Это случилось впервые на третьей неделе. Кацуки шёл на совещание к координаторам - опаздывал, потому что задержался с утренними отчётами, и теперь чеканил шаг так быстро, что Коута едва поспевал, перебирая маленькими ногами. - Папа, стой! - раздалось сзади. Кацуки обернулся. Коута стоял, нагнувшись над ковролином. Его белые кудряшки обрамили лицо, пальцы водили по ворсу, вырисовывая невидимые линии. - Это собака! - объявил Коута, не поднимая головы. - Смотри, папа! Морда! Вот глаза, вот нос, а вот уши! Кацуки развернулся, сделал шаг в торону сына и посмотрел на пол. Серый ковролин с абстрактным узором из тёмных и светлых завитков. Ничего похожего на собаку. - Где? - спросил он. - Вот здесь! - Коута ткнул пальцем в особенно замысловатый завиток. - Видишь? Она улыбается! Кацуки присел на корточки. Всмотрелся. Действительно - если напрячь воображение, в переплетении линий можно было угадать очертания морды. Тупой нос, круглые глаза, прижатые уши. - Похоже, - кивнул он и хотел сказать «пошли, мы опаздываем», но почему-то не сказал. Вместо этого он просто остался сидеть на корточках, глядя, как сын водит пальцем по ковролину, находя всё новые и новые образы. - А здесь бегемот! - Коута показал на тёмное пятно на ковре. Кацуки перевёл взгляд. Это пятно не было похоже на узор - скорее на чью-то криворукость, из-за которой теперь посреди коридора было кофейное пятно. Как давно оно здесь? Мысль о замене напольного покрытия была так далека от всего, чем он занимался последние семь лет, что это казалось почти смешным. - Папа, видишь? - Ну, есть что-то схожее, - пожал плечами Кацуки. Пятно действительно отдалённо напоминало бегемота. Или Кацуки просто уже слишком долго смотрел на ковролин. Он посмотрел на сына. Белые кудри падали на глаза, мешали смотреть. Коута дунул на челку - раз, другой, третий. Не помогло. Тогда он сдался, отбросил волосы рукой - небрежно, по-взрослому, и снова уткнулся в ковёр, выискивая новые фигуры. Кацуки замер. Он не думал о работе. Не думал об отчётах, совещаниях, партнёрах, злодеях, рейтингах, деньгах, долгах. Не думал о том, что опаздывает. Не думал о том, что Рина сейчас, наверное, ищет его по всему зданию. Не думал о том, что координаторы ждут. Не думал ни о чём. Он просто смотрел на сына. На белые кудри, падающие на глаза. На серьёзное лицо, сосредоточенно изучающее узор на ковролине. На маленькие пальцы, которые водили по ворсу, открывая целые миры в абстрактных линиях. В коридоре было тихо. Где-то далеко гудел лифт, где-то звенели телефоны, где-то переговаривались сотрудники. Но здесь, в этом маленьком пространстве между стеной и окном, время остановилось. Он не знал сколько прошло времени. Секунды. Минуты. Часы. Плевать. Сейчас Кацуки не существовало как директора агентства, как героя, как человека, который должен всё контролировать. Он просто был папой. И это странное, непривычное, почти пугающее состояние давалось ему тяжелее, чем любой бой с любым злодеем. Потому что в бою он знал, что делать. А здесь - просто сидел на корточках посреди коридора. Смотрел. Ждал, пока сын наиграется. Коута поднял голову. Улыбнулся. Его зелёные глаза смотрели на отца с доверием и любовью. - Ладно, пойдём, - сказал Коута, когда все узоры были изучены вдоль и поперёк. - Нам надо на совещание. - Нам, - усмехался Кацуки. - Что бы я без тебя делал? - Не знаю. Они пошли дальше. Коута - вприпрыжку, сжимая Кислого Дина. Кацуки - рядом, чуть замедляя шаг, чтобы сын успевал. В голове снова зашумели мысли: отчёты, совещания, координаторы, Рина. Но где-то глубоко, на самом дне, осталось умиротворение. Но странное дело - несмотря на то, что чистого рабочего времени стало меньше, дела не стояли на месте. Сотрудники работали лучше. Меньше ошибок, меньше проволочек, меньше недопонимания. Может, потому что босс стал доступнее. Может, потому что его присутствие на этажах дисциплинировало. А может, потому что за ним теперь всегда ходил белобрысый ребёнок, и это делало Зверя чуть менее страшным. Кацуки не знал. И не хотел знать. Главное - работа шла. Коута был счастлив. И этого было достаточно. Коута всегда находил себе занятие. Пока Кацуки обсуждал с начальником IT-отдела очередную уязвимость в системе, малыш сидел в углу и рисовал что-то на планшете. Пока Кацуки разносил юристов за неправильно составленный договор, Коута разговаривал с секретарём. Пока Кацуки проверял отчёты аналитиков, его сын бегал по коридору, разглядывая таблички на дверях и чувствовал себя просто прекрасно. Он здоровался с каждым встречным, задавал тысячу вопросов и получал на них тысячу ответов. Сотрудники, которые раньше боялись лишний раз поднять голову, теперь с нетерпением ждали появления маленького белобрысого вихря. - Что там? - спрашивал Коута, показывая пальцем на очередную закрытую дверь. - Бухгалтерия, - отвечал кто-то из сотрудников. - А что такое бу-бух..галтерия? - Там считают деньги. - А папа их тоже считает? - Папа их зарабатывает, - улыбался сотрудник. - А бухгалтеры - пересчитывают. - Понятно, - кивал Коута и бежал дальше. Он разговаривал со всеми. С Горой, который рассказывал ему истории про «старые добрые времена». С Мидзуки, которая угощала его печеньем из своих запасов. С Риной, которая однажды, когда Коута спросил, почему у неё нет мужа, ответила: «Потому что я замужем за работой», и долго потом не могла понять, почему этот ответ прозвучал так грустно. Однажды, спускаясь на лифте с двенадцатого этажа, где только что разбирался с юридическими тонкостями нового контракта, Кацуки поймал себя на мысли, что не помнит, когда в последний раз сидел в кабинете больше часа без перерыва. - Папа, а мы ещё куда-нибудь пойдём? - спросил Коута, сидя у него на плече и болтая ногами. - К логистам, - ответил Кацуки, сверяясь с графиком на телефоне. - Они на восьмом. - А кто такие логисты? - Люди, которые следят, чтобы оборудование вовремя приезжало. - А-а-а, - протянул Коута. - Они как курьеры, только важные? - Типа того. - Они добрые? - Понятия не имею. - Я спрошу. Кацуки вздохнул. Он знал, что Коута спросит. Он всегда спрашивал. - Только не отвлекай их от работы, - сказал Кацуки. - Я не буду отвлекать. Я просто спрошу. Лифт остановился. Двери открылись. В коридоре восьмого этажа было шумно - кто-то спорил, кто-то смеялся, где-то звонил телефон. - Пошли, работник, - Кацуки взял сына за руку и шагнул в коридор. Коута бежал впереди, сжимая Кислого Дина, и выискивал себе новую жертву. Кацуки наблюдал за этим со стороны и чувствовал, как внутри растёт странное, противоречивое чувство. С одной стороны - гордость. Его сын покорял людей, которых он сам не смог покорить за семь лет. С другой - тревога. Коута рос слишком открытым, слишком доверчивым. В мире, где у Кацуки было столько врагов, это было опасно. Но сейчас, в этот момент, он просто шёл по коридору, держа сына за руку, и слушал его бесконечное «папа, а почему?» и чувствовал, как внутри разливается странное спокойствие. То, которое приходит от понимания, что всё идёт как надо. Всё хорошо. Агентство гудело привычным рабочим гулом. Где-то внизу аналитики сводили отчёты, координаторы отслеживали перемещение героев, IT-шники правили баги. На двадцать втором этаже, в кабинете директора, было тихо. Только шуршание цветных карандашей по бумаге и редкие звонки, на которые Кацуки отвечал коротко и по делу. Коута лежал на животе на мягком коврике, болтал ногами в воздухе и сосредоточенно выводил что-то на листе бумаги. Язык высунут от усердия, брови сдвинуты - вылитый отец в миниатюре. Кацуки оторвался от бумаг, облокотился о свою руку и посмотрел на сына. Долго. Внимательно. Так, как смотрел на отчёты, выискивая ошибки. - Что рисуешь? - спросил он. - Кислого Дина! - отозвался малыш, не отрываясь от дела. Голос сосредоточенный, серьёзный. - Хочу подарить Рине. Она сказала, что у неё никого нет. Теперь у неё будет Кислый Дин. Кацуки не ответил. Просто смотрел на сына - как он лежит на животе, как болтает ногами, как его белые кудряшки растрепались на затылке, как палец, перепачканный в жёлтом мелке, старательно выводит неровный круг. Эта картина успокаивала. Удивительным, непонятным образом. Рина - «каменная стена», как называли её за спиной. Женщина, которая не улыбалась, не жаловалась, не просила о помощи. Которая работала с ним семь лет, выдерживала его характер, его взрывы, его требования. Она никогда не говорила о личном. Никогда. Кацуки даже не знал, есть ли у неё семья. Не спрашивал. Но Коута - Коута каким-то образом узнал. «У неё никого нет». Кацуки смотрел на сына и думал: откуда? Откуда в этом маленьком человеке столько… понимания? Столько тепла, которое он щедро раздавал всем вокруг, не требуя ничего взамен? Он не знал ответа. И впервые за долгое время не пытался его найти. Коута дорисовал круги, палочки, треугольники, глаза- пуговки, удовлетворённо кивнул, поднялся с коврика и подбежал к отцу. - Папа, смотри! - он протянул лист. - Это Кислый Дин! А это Рина! Они держатся за руки! Кацуки взял Коуту на руки, посадил на колени. Малыш положил рисунок прямо поверх документов. - Папа, подпиши его. - Подписать? - Кацуки поднял бровь. - Да... чтобы все знали, что это от меня. И от тебя тоже. Кацуки посмотрел на сына. Потом на рисунок. Потом снова на сына. Корявый зелёный динозавр с огромными пуговичными глазами. Человечек с рыжими волосами в сером костюме - Рина собственной персоной, узнаваемо даже в этом детском исполнении. И две маленькие линии, соединяющие их руки. Кацуки взял ручку. Колебался секунду - не потому, что не знал, что писать. А потому, что не знал, как подойти к этому… правильно. - Что написать? - спросил он. - «От Коуты и папы», - не задумываясь, ответил малыш. - И пусть она не грустит. Кацуки склонился над рисунком. Нашёл пустующий уголок и вывел ровными, почти каллиграфическим почерком: «Рине. От Коуты и Кацуки. Ты не одна». Он не писал так никому. Никогда. Ни открыток, ни записок, ни писем. Только подписи на контрактах и краткие резолюции на документах. А сейчас - пожелание взрослой женщине, которая работала на него семь лет, чтобы она не грустила. Коута прочитал по слогам, водя пальцем: - Ка-цу-ки... это ты. Ко-у-та... это я. А здесь что? - «Ты не одна». - Красиво, - сказал Коута. - Она обрадуется. Он бережно, как самое большое сокровище, прижал рисунок к груди и побежал к двери, но на полпути остановился, обернулся. - Папа, ты ведь не грустишь? Кацуки хотел сказать «нет». Потому что он не грустил. Не умел. Или не позволял себе. Но почему-то перед глазами встало лицо мужа сегодня утром - уставшее, но улыбающееся. Коута, спящий на его плече в лифте. Рисунки, которые он засовывал в папку, сам не зная зачем. - Иногда, - сказал он. - А когда? - Когда вы не рядом. Коута подумал секунду. Потом серьёзно, как взрослый, кивнул. - Тогда мы будем всегда рядом, - сказал он. - Чтобы ты не грустил. И выбежал за дверь, чтобы вручить Рине самого главного динозавра в её жизни. Кацуки остался сидеть за столом. Взял ручку, повертел в пальцах. Посмотрел на яркий коврик посреди серого кабинета, гору игрушке рядом, разбросанные карандаши и мелки. И почувствовал, как внутри разливается то самое - странное, непонятное, тёплое. Спокойствие. И пусть кто-то назовёт это слабостью. Кацуки было плевать.