Омела Бальдра

Был конец ноября. Холодного, серого, промозглого ноябрь, когда небо давит свинцовой тяжестью, а ветер гонит по пустынным улицам первые колючие снежинки, тающие в воздухе, даже не успев коснуться земли. Изуку Мидория сидел на лавочке рядом с очередным офисом. Он мог бы поехать домой. Мог бы вызвать такси, доехать до квартиры, заварить чай и лечь на диван, глядя в потолок. Но ему нужно было проветрить голову. Нужно было остудить тупую, ноющую боль, которая поселилась в груди после очередного собеседования. Очередного отказа. О том, почему Изуку не работал в «Бездне» на своего мужа никто не спрашивал. Потому что никто не знал, что муж Кацуки Бакуго вообще существует. Их брак был тайной за семью печатями. Не потому что это был их тщательно продуманный план. Нет. Просто так получилось. Сначала Кацуки нужно было выжить - кредиты, долги, репутация, лежащая на дне. Потом - построить агентство, которое никто не воспринимал всерьёз. Потом - удержать его на плаву, когда конкуренты пытались раздавить молодую компанию. Потом - защитить Изуку от журналистов, которые рыли под него, ища слабое место. Потом - защитить Коуту. Они не планировали скрываться годами. Просто каждый раз, когда они думали «пора», случалось что-то новое: скандал, угроза, операция, кризис. А потом они привыкли. К тишине. К тому, что их мир - только они трое и стены их маленькой квартиры. Но если бы спросили, Кацуки ответил бы коротко: «Он сам так решил». Изуку боялся. Не работы - работы он не боялся никогда. Боялся осуждения. Чужих взглядов. Шёпота за спиной. «А, это муж босса. Понятно, почему его взяли». Он знал, какой ядовитой бывает репутация «человека за спиной сильного альфы». Видел это на других омегах, которые теряли себя в тени своих партнёров, превращались в придаток, в приложение к чужому успеху. Изуку не хотел быть приложением. Он хотел быть равным. Хотел доказывать свою ценность не через связь с Кацуки, а через свои собственные заслуги. Кацуки понимал это. Не принимал, конечно. Кацуки вообще с трудом принимал чужие решения, если они шли вразрез с его собственными. Он мог молчать, кивать, говорить «делай как знаешь», но внутри всё равно кипел, потому что считал, что его путь - единственно правильный. Но на Изуку он не давил. Может, потому что любил. Может, потому что понимал, что иначе потеряет. - Если не получится, - сказал он, когда Изуку впервые заговорил о том, что хочет найти работу сам. - Дверь в моё агентство всегда открыта. - Спасибо, - ответил Изуку. Он правда был благодарен. За то, что Кацуки не настаивал. За то, что давал ему свободу. За то, что всегда готов был подхватить, если он упадёт. Изуку разослал резюме в семьдесят девять агентств. Получил девятнадцать приглашений. Прошёл десять собеседований. Услышал десять отказов. И с каждым отказом становился всё тише, всё меньше, всё бледнее, будто его стирали ластиком с карты мира. - Ничего, - говорил Кацуки, глядя, как Изуку вечером сворачивается калачиком на диване и смотрит в одну точку. - Завтра повезёт. - Угу, - тихо отвечал Изуку. Но в его голосе уже не было надежды. Была только усталость. Отказы приходили один за другим по-разному - вежливые, сухие, иногда с намёком на то, что «омегам лучше работать дома». Изуку читал их, кивал, убирал телефон и шёл готовить ужин. Кацуки наблюдал за этим и бесился. Не на Изуку. На систему. На идиотов, которые не видели того, что видел он. На мир, который был устроен так, что талант без связей и статуса не стоил ничего. Он молчал, потому что не умел утешать словами. Все слова казались какими-то дурацкими, неуместными, обесценивающими. Время, которое Изуку раньше тратил на сына, теперь заполнялось пустотой. Отказами. Тишиной. Он засыпал над ноутбуком, просыпался от того, что Коута дёргал его за рукав, и улыбался той самой улыбкой, которая разрывала Кацуки изнутри, потому что он знал: эта улыбка - фальшивая. Настоящая осталась где-то там, в прошлом, когда Изуку не знал, что такое десять отказов подряд. Кацуки видел, как гаснет огонь в зелёных глазах. Тот самый огонь, который когда-то зажёг его самого. Который заставил поверить в себя, когда никто не верил. Который был причиной того, что он всё ещё держался, даже когда мир рушился. И ничего не мог с этим сделать. Кроме одного: забирать сына. Чтобы у Изуку было хотя бы несколько часов в день, когда он мог побыть один. Побыть собой. Без вечного «мам, смотри» и «мам, почему». Без необходимости улыбаться, когда внутри всё болит. - Ты справишься, - сказал Кацуки, в очередной раз забирая Коуту. - Я устал, - ответил Изуку, и в его голосе было столько боли, что Кацуки захотелось разнести все агентства в этом городе к чертям собачьим. Стереть их с лица земли. Заставить каждого, кто отказал Изуку, пожалеть об этом. - Всё будет хорошо, - сказал он вместо этого. Они обнялись. Коротко. Крепко. Без лишних слов. Кацуки ушёл на работу. Изуку остался дома один, в тишине, с ноутбуком и очередным списком вакансий, на которые никто не ответит.

***

Сегодняшнее собеседование было последним. Девятнадцатым по счёту. Изуку готовился к нему всю ночь - делал заметки, репетировал речь, перебирал аргументы. Ему казалось, что на этот раз всё получится. Что он сможет. Что они увидят. Они не увидели. «Вы очень квалифицированный специалист, Мидория-сан, но...» «...но мы ищем кого-то с опытом работы в крупных проектах...» «...но наш корпоративный климат может не подойти вам...» «...но вы омега, а это налагает определённые ограничения...» Никто не сказал этого прямо. Никто не произнёс вслух того, что было написано между строк. Но Изуку слышал. Он всегда слышал. Он вышел из офиса, сел на скамейку, достал телефон. Хотел позвонить Кацуки. Сказать, что снова - ничего. Что он устал. Что, может быть, действительно пора сдаться и продолжить жить, как раньше. Признать, что мир, в котором он живёт, не нуждается в нём. Перестать стараться прыгнуть выше головы. Телефон не включился. Экран оставался чёрным. Изуку нажал на кнопку ещё раз, потом ещё. Потом вспомнил, что забыл поставить его на зарядку после бессонной ночи. Репетиция не пригодилась. Речь не пригодилась. Телефон не пригодился. Ничего не пригодилось. Он сидел на скамейке, смотрел на серое небо и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное, тяжёлое, липкое. Не гнев. Гнев был бы лучше. Гнев он мог бы выплеснуть. Это было другое - бессилие, от которого хотелось просто лечь и не вставать. Ветер шумел в ушах, трепал волосы, забирался под воротник рубашки. Вокруг сновали люди в тёплых куртках, шапках, пуховиках. Кто-то спешил на обед, кто-то возвращался с работы, кто-то просто шёл по своим делам. Изуку смотрел на них и чувствовал себя чужим. Лишним. Ненужным. Он сидел в офисном костюме. Ткань давила, сковывала движения, душила. Воротник рубашки впивался в шею, галстук казался удавкой, пиджак - тяжёлым панцирем, в котором невозможно дышать. Изуку расстегнул пуговицы, скинул пиджак, бросил его рядом с собой на скамейку. Потом нырнул рукой в рюкзак, который взял с собой на всякий случай, и нащупал мягкую, знакомую ткань. Толстовка. Та самая, которую он надевал дома. Большая, мешковатая, выцветшая от стирок. Она впитывала запах Кацуки - древесный, горьковатый, с ноткой дыма от его причуды. Изуку надел её, вдохнул и в груди стало чуть теплее. Не намного. Но достаточно, чтобы не развалиться на части прямо здесь, на скамейке посреди серого ноября. Он закрыл глаза на секунду. Представил, как Кацуки сидит дома, скрестив ноги, и бурчит что-то про идиотов-журналистов. Как Коута ползает по дивану и тычет в него Кислым Дином. Как пахнет ужином. В груди отпустило. Чуть-чуть. Едва заметно. Но отпустило. Изуку сидел на скамейке в толстовке, смотрел, как падает снег, и не знал, куда идти. Домой? Не хотелось. К Кацуки? Он был на работе. К Коуте? Коута был с Кацуки. Он остался сидеть. Просто сидеть. Ждать. Чего - он и сам не знал. А снег всё падал. И ветер всё выл. И ноябрь всё давил своей серой тяжестью. Он не хотел домой. Дома была тишина, одиночество и его собственные мысли, которые гудели, как осиный рой. «Ты бесполезный», - шептали одни. «Только и умеешь, что сидеть с ребёнком», - жалили другие. «Кацуки заслуживает большего», - гудели третьи. «Ты обуза», - звучало громче всего. Он пытался не слушать. Но в пустой квартире эти мысли становились оглушающими. Они заполняли комнаты, забирались в шкафы, прятались под кровать. Они ждали его, как только он переступал порог. И вдруг, сквозь серую пелену отчаяния, он вспомнил. Коута. Белые кудряшки. Зелёные глаза - такие же, как у него. Мягкие щёки. И улыбка - широкая, радостная, освещающая всё вокруг. Изуку закрыл глаза. Вдохнул. Ему показалось, что он почувствовал этот запах - ваниль, топлёное молоко, тепло, что-то неуловимо родное. И острая, до боли в груди, волна накрыла его с головой. Он захотел увидеть сына. Не вечером. Не через час. Прямо сейчас. Сейчас же. Захотел прижать его к себе, вдохнуть этот запах, почувствовать, как маленькие ручки обнимают его за шею. Захотел услышать «мама, я скучал». Захотел почувствовать себя нужным. Полезным. Незаменимым. Потому что для Коуты он был всем этим. Для Коуты он не был «омегой без причуды». Не был «бесполезным». Не был «обузой». Он был мамой. Единственным. Любимым. Тем, кто варит кашу по утрам, читает сказки на ночь, зашивает Кислому Дину оторванную лапу. Тем, кого ждут. Изуку открыл глаза. В груди всё ещё ныло, но теперь это была другая боль. Та, что заставляла двигаться. Он посмотрел в сторону «Бездны». Высокая чёрная башня виднелась даже отсюда, с этой неприметной скамейки. Стеклянные стены отражали свинцовое небо, делая здание почти невидимым призраком среди серых ноябрьских туч. Изуку встал. Поднял пиджак с лавочки, сунул его в сумку. Поправил съехавший рюкзак. И пошёл. Ноябрьский ветер пробирал до костей, но Изуку не чувствовал холода - только острую необходимость увидеть сына. Город был серым и почти безлюдным - обеденный час, все попрятались в кафе и офисах. Он остановился у входа. Посмотрел на стеклянные двери, за которыми была другая жизнь - жизнь, где у его мужа всё получалось. И замешкался. Ноги сами принесли его сюда, но теперь, стоя перед массивными стеклянными дверями, он вдруг почувствовал, как земля уходит из-под ног. Мысли, которые он заглушил желанием увидеть сына, вернулись с новой силой. «Можно ли мне тут показываться?» Он буквально никто здесь. Никто в этом здании - в этом городе, в этой вселенной - не знает, кто он такой. Для них он просто прохожий, странный парень в мешковатой толстовке, который пришёл сюда неизвестно зачем. У него нет пропуска. Нет назначенного времени. Нет официального статуса. «Имею ли я право так заявляться?» Кацуки - директор. Глава огромного агентства, которое конкурирует с гигантами индустрии. У него график, расписанный по минутам, подчинённые, которые боятся его, партнёры, которые ждут решений. А он... Изуку поджал губы. Внутри всё сжалось. «Может, не надо? Может, просто пойти домой? Потерпеть до вечера». Он сделал шаг назад. Почти отступил. В этот момент двери перед ним распахнулись. Видимо, он слишком долго стоял здесь. Камеры наружного наблюдения зафиксировали подозрительного субъекта, замершего у входа на пять минут дольше положенного. Система безопасности сработала автоматически или, может быть, кто-то из охраны заметил его на мониторах. Двери разъехались в стороны, открывая вид на огромный светлый холл, чёрный мраморный пол и стойку ресепшн, за которой сидела Мидзуки - безупречная, как всегда. Изуку замер. Дышать стало труднее. Он мог бы уйти. Сейчас. Пока его не заметили. Пока никто не вышел навстречу. Пока он ещё мог сделать вид, что просто ошибся адресом, что забрёл случайно, что ему ничего не нужно. Но ноги не слушались. Изуку стоял на пороге «Бездны» - и не мог ни войти, ни уйти. Сердце колотилось где-то в горле. А в холле, за стойкой ресепшн, Мидзуки уже подняла голову и смотрела прямо на него. Её взгляд скользнул по мешковатой толстовке, по растрёпанным зелёным волосам, по запотевшим очкам. Оценивающе. Холодно. Профессионально. Изуку почувствовал, как внутри всё сжимается под этим взглядом. Она не знала, кто он. Для неё он был посторонним - одним из тех, кто каждый день пытается прорваться к боссу. Журналисты, фанаты, сумасшедшие, конкуренты. У неё были инструкции на все случаи жизни. И инструкции эти гласили: посторонним вход воспрещён. Изуку не знал об этом, поэтому сделал шаг вперед, переступил порог. Створки дверей сомкнулись у него за спиной, отрезая путь к отступлению. Он стоял в холле «Бездны» - огромном, светлом, стерильно-чистом - и чувствовал себя мухой, которая случайно залетела в банку. Здесь всё дышало порядком, статусом, деньгами. Чёрный мраморный пол отражал его растерянную фигуру. Высокие потолки давили. Сотни светодиодных ламп горели ровным, безжалостным светом, не оставляя места теням. Изуку поправил толстовку. Зачем он не знал. Толстовка от этого не стала менее мешковатой. Мидзуки смотрела на него с той стороны стойки. Её улыбка была профессиональной, отрепетированной, лишённой какого-либо тепла. Такими улыбками встречают нежелательных гостей, чтобы те чувствовали себя чужими с первой секунды. - Добрый день, - сказала она. - У вас назначено? - Добрый день, - Изуку сглотнул. Голос звучал хрипло. Сказалась бессонная ночь и холодный ветер. - Боюсь, что нет. - В таком случае вынуждена сообщить, что вы не сможете пройти дальше. - Мидзуки указала на экран за его спиной. - Прошу записаться на приём через приложение. Надеюсь, ваш вопрос будет заслуживать внимания. Изуку обернулся. На экране светилась форма записи - даты, время, категории вопросов. - Я не совсем понимаю, о чём вы... - начал он. - Мне просто нужно... - Я всё объяснила, - перебила Мидзуки, и её голос стал на тон жёстче. - Прошу не задерживать меня. - Я всё понимаю, но мне нужно... - Молодой человек. Это прозвучало как приговор. Изуку замолчал. Он смотрел на неё - на эту безупречную женщину с идеальной укладкой и стальным взглядом - и чувствовал, как внутри поднимается что-то горькое, едкое. Он подошёл к экрану. Пальцы дрожали, когда он касался сенсорной панели. Пролистал даты. Сегодня - нет. Завтра - нет. На этой неделе - ни одного свободного окна. Он снял очки. Протёр усталые глаза - линзы запотели от холода и волнения. Внутри поднималась такая волна отчаяния, что хотелось просто сесть на пол и заплакать. Прямо здесь. Прямо сейчас. «Чем я занимаюсь? - подумал он. - Пытаюсь записаться на приём к собственному мужу...» Он надел очки обратно. Вернулся к стойке. Вдохнул глубже, чем следовало. - Мне нужно к Кацуки Бакуго, - сказал он. Голос его был тихим, но в нём появилась та самая решимость, которую он перенял у мужа за годы совместной жизни. - Прямо сейчас. Мидзуки нервно ухмыльнулась. Она привыкла к таким - настойчивым, уверенным, думающим, что их проблема важнее всего остального. - График господина очень плотный, - сказала она, чеканя каждое слово. - Попробуйте записаться по горячей линии на следующей неделе. В понедельник мы откроем запись на декабрь. - Мне кажется, мы друг друга немного не поняли... - начал Изуку. - Мне кажется, это вы ничего не поняли, - перебила Мидзуки. Она коротко глянула в сторону. Изуку не заметил этого взгляда, он был слишком быстрым, слишком отработанным. Но через секунду он почувствовал, как на его плечо легла тяжёлая ладонь. - Вам нужно выйти, - прогудел голос над головой. Изуку обернулся. Охранник - огромный, с руками, способными разорвать стальную балку - стоял за его спиной, и его лицо не выражало ровным счётом ничего. - Я... - начал Изуку. - Выходите, - повторил Гора. - Не создавайте проблем. Изуку почувствовал, как его поднимают в воздух. Легко, будто он весил не больше пустой коробки. Толстовка задралась, открывая полоску голой кожи на пояснице. Очки съехали на нос. Внутри всё оборвалось от унижения, от бессилия, от того, что даже здесь, даже сейчас, он никто. Он был беспомощен. Как на тех собеседованиях. Как в школе. Как в университете. Как всегда. И это взбесило его до глубины души. Эта фальшивая улыбка Мидзуки, это снисходительное отношение, будто он пустое место. Будто его слова ничего не значат. Будто он не человек, а помеха, которую нужно устранить. Его пытались выкинуть как нашкодившего котёнка из места, куда он, возможно, и не хотел попадать - но чёрт возьми, не так же! В голове всплыли слова напыщенных руководителей, которые отшивали его так же легко, будто это не стоило им ни капли усилий. Их ужимки, их взгляды, их ходьбу вокруг да около, когда они боялись сказать правду в лицо. «Вы омега, Мидория-сан, что вы можете нам дать?» «Беспричудный? В наше-то время? Вы шутите?» Он не шутил. Он просто хотел работать. Хотел быть полезным. Хотел, чтобы его наконец увидели. А они не видели. Никто не видел. - Отпусти меня! - рыкнул Изуку, и в его голосе впервые за всю жизнь прозвучало что-то от Кацуки - та самая сталь, которую он впитывал годами. Он дёрнулся. Рванулся всем телом, пытаясь выскользнуть из хватки. Ткань толстовки затрещала - по шву пошла тонкая белая нитка, потом ещё одна, и рукав, не выдержав натяжения, порвался от плеча до локтя вместе с рубашкой под ней. Открылась бледная кожа, на которой уже начинал проступать красный след там, где пальцы Горы сжимали его слишком сильно. Изуку даже не заметил этого. Он пнул Гору в бедро. Ударил от души, вложив всю накопившуюся за месяцы злость. Но казалось, больно от этого удара было только ему - нога заныла, будто он пнул кирпичную стену, а Гора даже не моргнул. - Гора-сан, вышвырни его уже, - вздохнула Мидзуки, даже не отрывая головы от монитора. Её голос был спокойным, усталым, привычным. Такие сцены были ей настолько знакомы, что она перестала обращать на них внимание. Очередной безумец, очередной фанат, очередной журналист. Ничего нового. - Вышвырнуть? - Изуку дёрнулся в хватке Горы, пытаясь развернуться к ней. - Давно пальцы веером, Мидзуки? Когда ты превратилась из добродушной медсестры в акулу бизнеса? А? Мидзуки замерла. Её пальцы, которые секунду назад бегали по клавиатуре, остановились. Взгляд, прикованный к монитору, медленно поднялся. - Что вы сказали? - спросила она, и в её голосе впервые за долгое время появилось что-то живое. Не ледяная вежливость. Не профессиональная отстранённость. Что-то другое. Она думала, что забыла, что прошла этот этап, но нет. Она вспомнила всё. Ночные бдения, бесконечные экзамены, кровь, пот и слёзы. Она была лучшей на курсе. Ей пророчили блестящее будущее в хирургии. Но она так и не смогла стать кем-то большим, чем медсестра, из-за того, что была омегой. Двери, которые были открыты, захлопнулись перед её носом. «Мы возьмём вас, но...» - но на полставки. Но без права на сложные операции. Но в качестве ассистента. Но, но, но. Она ушла из медицины. Сказала себе, что ей просто не повезло. Устроилась в «Бездну» обычным секретарём. Со временем доросла до главы ресепшн. Научилась быть холодной, жёсткой, непроницаемой. Потому что в мире героев и бизнеса - омегам не место. Она должна была доказывать в сто раз больше, чем любой альфа. И она доказывала. Каждый день. Каждый час. Но она никогда - никогда - никому не рассказывала о том, что была медсестрой. О том, что хотела стать хирургом. О том, что мечтала спасать жизни, а не встречать посетителей в холле. Изуку не смотрел на неё. Он повернул голову к Горе - к массивному охраннику, который держал его на весу, как провинившегося котёнка. - А Вы, Такамура-сан, - сказал он. И обратился к нему по фамилии, которую никто в «Бездне» не использовал. Которая была похоронена под многолетней привычкой обращаться к нему по прозвищу. - Вы же как никто должны знать это чувство, когда к тебе предвзято относятся! Ведь Кацуки - единственный, кто не побоялся взять на работу ветерана с ПТСР! Гора замер. Его рука, всё ещё сжимающая плечо Изуку, вдруг потеряла жёсткость. Он посмотрел на этого странного, растрёпанного парня и не нашёл слов. - Откуда… - начал он. - Отпустите его, Гора-сан, - сказала Мидзуки. Голос едва заметно дрожал. Её идеальная маска дала трещину. Хватка Горы ослабла и он медленно опустил Изуку на пол. - Откуда вы это всё знаете? - спросила она, и в её голосе не было прежнего льда. Было что-то другое. Растерянность. Страх. Любопытство. - Кто вы? Изуку молчал. Он смотрел на них - на этих людей, которых знал уже очень давно. Из вечеров, когда они вместе с Кацуки рассматривали резюме. На Мидзуки, чья история была написана между строк: «окончила медицинский университет, работала медсестрой, сменила профессию». На Гору, чьё настоящее имя было Мамору Такамура, а позывной «Гора» прилип намертво после армии. На всех остальных, кто сейчас стоял в холле, затаив дыхание. Внутри всё ещё кипело. Но он взял себя в руки. Выдохнул. - Изуку Мидория, - сказал он. - Муж Кацуки Бакуго. И я... я просто хотел забрать сына. Тишина в холле стала абсолютной.

***

Кацуки уложил Коуту на диван - тот вырубился через десять минут после того, как доел свой обед, прямо с Кислым Дином в обнимку. Кацуки закрыл жалюзи на окнах, выключил все мониторы и стационарный телефон, оставив лишь лампу на столе. Свет был мягким, приглушённым. Комната превратилась в пещеру, где единственным сокровищем был спящий ребёнок. Кацуки сел за стол, разгрёб бумаги, которые копились последние два дня. Отчёты. Контракты. Заявки. Всё то, что он обычно просматривал между совещаниями, но сегодня не успел. Работа не шла. Он читал одну и ту же строку в отчёте уже пять минут, но цифры не складывались в голове. Он смотрел на них, но видел другое - телефон, который молчал уже три часа. Изуку не брал трубку. Кацуки позвонил первый раз в 10. Сбросило. Подумал: может, собеседование затянулось. Позвонил второй - через час. Тишина. Третий раз он набрал уже без надежды. Телефон всё еще был выключен. Что с ним? Прошёл он или снова провал? Может, сидит сейчас один дома, выключил телефон, чтобы никто не мешал, и смотрит в стену? Кацуки знал этот взгляд - пустой, остекленевший, когда внутри всё кипит, а снаружи ни звука. Видел его несколько раз за годы. Каждый раз хотелось разнести что-нибудь. Он отложил отчёт. Взял ручку, но она хрустнула и развалилась в руке. Коута завозился на диване, зачмокал губами во сне и перевернулся на другой бок, скинув с себя плед. Кацуки поднялся, подошёл, поправил осторожно, чтобы не разбудить. Накрыл по самый подбородок. Сын что-то пробормотал про динозавра и снова затих. Кацуки постоял секунду, глядя на белые кудряшки, разметавшиеся по подушке. Потом вернулся к столу. Сел. Посмотрел на телефон. Экран был чёрным. Он не собирался звонить четвёртый раз. Но мысли не отпускали. В дверь постучали. Тихо. Осторожно. Так, чтобы не разбудить ребёнка. Кацуки поднял голову, и в этот момент дверь приоткрылась - ровно настолько, чтобы в щель просунулась голова Рины. Кацуки посмотрел на неё так, будто она явилась подписать себе смертный приговор. Она знала, что Коута спит в это время. Она знала, что в эти часы его нельзя беспокоить. Она сто раз сама повторяла это секретарям и стажёрам. И всё равно припёрлась. - Прошу прощения, Господин, - Рина говорила шёпотом, но Кацуки слышал в этом шёпоте что-то странное. Не привычную деловую нотку. Что-то другое. - К вам посетитель. Могу я его впустить? Кацуки прищурился. - Серьёзно? - послышался чей-то голос за её спиной. Тихий. Уставший. Такой знакомый, что сердце пропустило удар. Кацуки замер. Ему показалось, что он бредит. Что тревога и бессонница сыграли с ним злую шутку. - Мне даже для этого нужно разрешение? Кацуки подскочил. Он не помнил, как встал. Как обогнул стол. Как сделал два широких шага к двери. В голове был только этот голос, только осознание, что Изуку здесь, что он пришёл сам. Он распахнул дверь так резко, что Рина, стоявшая слишком близко, едва не свалилась. Изуку успел схватить её за локоть, удержать, но Кацуки этого уже не видел. Он смотрел на мужа. На его растрёпанные волосы, на порванную толстовку, на синеющую гематому на руке. На то, как он стоял в дверях, сжимая в пальцах край своей дурацкой кофты, будто боялся, что её отнимут. На его неловкую, виноватую улыбку. - Привет, - сказал Изуку, и в его голосе слышалось то, что Кацуки ненавидел больше всего - неуверенность. Сомнение. Страх, что его здесь не ждут. В голове у Изуку, действительно, гудели мысли. «Мне не надо было здесь появляться. Зачем я пришёл. Какой же я идиот». Кацуки смотрел на синяк. В голове уже крутились самые страшные сценарии. Грабители? Конкуренты? Насильники? Собеседование превратилось в кошмар? Его кто-то тронул? Посмел тронуть его мужа? - Что, блять, с тобой произошло? - спросил Кацуки, хватая Рину за руку и отодвигая её в сторону - не грубо, но так, что у неё не осталось сомнений: её присутствие здесь избыточно. Рина тактично поклонилась и исчезла за углом быстрее, чем Кацуки успел моргнуть. Он даже не заметил этого. Перед глазами был только Изуку. Взъерошенный. В порванной толстовке, которую Кацуки купил ему несколько лет назад. - Ничего страшного, - отмахнулся Изуку, всё ещё улыбаясь своей неловкой улыбкой. - Уже всё хорошо. Кацуки сжал кулаки, сквозь пальцы просачивались искры. - Что. Блять. С тобой. Произошло. - каждое слово выстреливало, как пуля. Голос дрожал от ярости, от страха, от того, что его не было рядом, когда он был нужен. Кацуки смотрел на синяк. Внутри всё кипело. Он метался между двумя желаниями - схватить Изуку, прижать к себе и убедиться, что он цел, или найти того, кто это сделал, и заставить его пожалеть о содеянном. - Какой долбоёб сделал это с тобой? На собеседовании что-то произошло? - спросил он, стараясь, чтобы голос не сорвался. - В какое агентство ты ходил? - Каччан, успокойся. Кацуки не слышал. Он смотрел на синяк, и перед глазами у него было только одно - чья-то рука, которая схватила Изуку так сильно, что оставила этот след. Чей-то кулак. Чья-то грубость. Искры стали ярче. В коридоре запахло нитроглицерином. Изуку видел, что его слова не доходят - раздувшиеся ноздри, сжатые кулаки, дымящиеся пальцы. Он видел это состояние у Кацуки много раз. Знак, что сейчас всё взорвётся. Он шагнул вперёд. Поднял руки. Взял лицо Кацуки в ладони. Заставил посмотреть в глаза. На него. - Успокойся, говорю, - сказал твёрдо. - Всё хорошо. Это просто несчастный случай. Ты же меня знаешь. Я споткнулся, когда сюда шёл. Кацуки дёрнул головой, пытаясь освободиться, но Изуку не отпустил. - Не пизди, - прорычал Кацуки. - Какой-то гондон ударил тебя. Я же, блять, вижу. - Никто не бил меня. Изуку говорил спокойно, как с ребёнком, который вот-вот закатит истерику. Как с Коутой, когда тот не хотел убирать игрушки. Спокойно. Твёрдо. Без паники. - Эй, Каччан. Я у тебя на работе. - Изуку чуть улыбнулся. - Не хочешь поговорить об этом? Кацуки смотрел на него. На эти зелёные глаза, которые не боялись его даже сейчас, когда он был готов разнести полздания. На спокойное лицо, которое скрывало то, что было на самом деле. На дурацкую улыбку, которая делала его невыносимым. Он выдохнул. Шумно. Глубоко. Искры погасли. - Да, - сказал он и отступил в сторону, пропуская Изуку в кабинет. - Заходи. Изуку шагнул внутрь. И замер. В полумраке кабинета, на диване, под пледом, свернувшись калачиком, спал Коута. Белые кудряшки разметались по подушке. Щека была прижата к Кислому Дину. Дышал он ровно, глубоко и спал тем сном, который бывает только у детей, чувствующих себя в безопасности. Изуку забыл, зачем пришёл. Забыл про собеседование. Про синяк. Про скандал в холле. Он просто смотрел на сына и чувствовал, как внутри отпускает. Изуку сел на пол рядом с диваном, на котором спал Коута. Мягкий салатовый плед свисал почти до самого пола, закрывая маленькие ноги в тёплых носках. Изуку подоткнул край пледа, поправил сползшую подушку, провёл ладонью по детской спинке осторожно, чтобы не разбудить, но достаточно ощутимо, чтобы во сне Коута почувствовал: мама рядом. Потом он опустил голову на свободный уголок дивана. Плед пах домом. Он закрыл глаза. Вдохнул. Выдохнул. Кацуки нависал сверху. В полумраке кабинета, освещённого только тусклой лампой на столе и уличным светом, пробивавшимся сквозь жалюзи, его фигура казалась огромной - гора напряжения и невысказанных слов. Брови сведены, челюсть сжата, кулаки стиснуты так, что костяшки побелели. Он всё ещё был зол. Не на Изуку, конечно, - на мир, который посмел сделать его мужу больно. Но он держался. Всеми силами, всей своей нечеловеческой волей - держался. Кацуки сел на пол напротив. Теперь их лица были на одном уровне. Он протянул руку, коснулся щеки Изуку - мягкой, тёплой, живой. Провёл пальцем по веснушкам, рассыпанным по скулам, тем самым, которые он целовал каждое утро, когда Изуку ещё спал. Его касания были лёгкими, почти невесомыми, но в них было столько всего - и вопрос, и мольба, и обещание, что он здесь, что он выдержит всё, что угодно, только бы Изуку был в порядке. - Расскажи мне, что случилось, - сказал Кацуки шёпотом. Потому что рядом спал их сын. Потому что в этом полумраке, в этой тишине даже шёпот казался громким. - Пожалуйста. Изуку не мог рассказать ему правду. Он знал Кацуки. Знал, что тот непреклонен в вопросах справедливости. Кто провинился - должен быть наказан, даже если это была случайность. Даже если этот человек просто делал свою работу. Изуку не хотел подставлять Мидзуки и Гору. Не хотел, чтобы они пострадали из-за него. Поэтому он начал издалека. - Я сходил на собеседование, - сказал Изуку. Его голос был таким же тихим, как у Кацуки. Слова падали в тишину, как капли в воду, расходясь кругами. - И как оно? - спросил Кацуки. Изуку замолчал. Отвёл глаза. Стал смотреть на салатовый плед, в который был укутан Коута. Маленький кулачок сжимал край Кислого Дина. Он думал, что уже смирился, отпустил эту ситуацию, но, неожиданно, в горле встал ком. Тот самый, который появлялся каждый раз, когда он возвращался с собеседования и понимал: ничего не изменилось. Кацуки смотрел на него. Видел всё. Как напряглись плечи, как дрогнули губы, как покраснели глаза, которые он пытался спрятать за стёклами очков. Как он пытался держаться, не рассыпаться на части и как у него это почти получалось. Почти. - Опять, - выдохнул Кацуки. И это выдох стал контрольной точкой. Изуку вздохнул. Шмыгнул носом. Снял очки - медленно, аккуратно, будто они были сделаны из самого дорогого стекла на свете. Протёр указательным пальцем один глаз, потом второй так, будто не слёзы застилали ему взгляд, а просто соринка попала. - Иди сюда, - сказал Кацуки и потянул Изуку на себя. Осторожно, будто боялся его сломать. Уложил его голову себе на плечо - туда, где Изуку всегда было удобно, потому что это место было создано только для него. Провёл рукой по зелёным волосам от макушки к затылку, снова и снова. Поцеловал в лоб долгим поцелуем, в котором было всё, что он не умел говорить словами. И тогда Изуку всхлипнул. Тихий, сдавленный звук, полный такой боли, что мир вокруг, казалось, потерял все краски. Он вцепился пальцами в рубашку Кацуки так, будто боялся, что если отпустит, то упадёт. Будто Кацуки был единственным, что держало его на плаву. Кацуки молчал. Не говорил «не плачь». Не говорил «всё будет хорошо». Просто держал. Крепко. Надёжно. Так, как умел только он. - Очередное агентство проебало лучшего работника в их жизни, - прошептал он. Изуку не то хмыкнул, не то всхлипнул. - Ты же знаешь, что ты самый лучший? - спросил Кацуки. - Угу, - донеслось приглушённо из его груди. - Самый умный? - Мхм. - Самый ответственный, - выдохнул Кацуки и поцеловал его в макушку. Потом ещё раз. Потом ещё. - Они не достойны тебя, сокровище. Не плачь из-за такой хуйни. - Я не плачу, - сказал Изуку севшим голосом. - Да, - согласился Кацуки. - Ты ведь самый сильный. Они замолчали. Сидели на полу обнявшись, слушали, как их сын посапывает в подушку, как за окном шумит вечерний город, как где-то далеко - за стенами, за этажами, за стеклянными дверями - живёт тот большой, страшный мир, который не хотел давать им шанса. Но здесь, в этом маленьком пространстве между диваном и столом, в этом полумраке и тишине, мир не имел значения. Был только Кацуки. Был только Коута. Был только Изуку. Изуку чувствовал, как медленно, капля за каплей, отпускает напряжение, которое держало его весь день. Кацуки гладил его по волосам, будто пытался прогнать все плохие мысли. - Работай на меня, Изуку, - вдруг сказал Кацуки тихо. Он просил, а не требовал. - Не могу, - ответил он после паузы. И в его голосе была усталость от осознания того, что этот разговор уже был. Тысячу раз. Каждую ночь, когда они лежали в постели, и Кацуки говорил «приходи», а Изуку говорил «нет». Каждое утро, когда Кацуки уходил на работу, а Изуку оставался дома, заваривая чай и думая: «А что, если бы я пошёл с ним?». Кацуки замолчал. Он был упрямым - все знали. Но Изуку был упрямее в тысячу раз, когда дело касалось принципов. - Помнишь наш разговор тогда, в кафе? - спросил Кацуки. - Восемь лет назад. Изуку кивнул, не поднимая головы. Конечно, он помнил. Тот день, когда Кацуки сказал: «Ты должен работать на меня». Изуку, тогда не поверил. Но сказал «Хорошо, Каччан». Просто потому, что не мог сказать «нет» этому человеку. - Ты обещал мне тогда, - продолжал Кацуки. - Что станешь моим аналитиком, когда у меня появится агентство. - Он помолчал. - Я всё ещё жду, Изуку. Обещания нужно исполнять. - Это нечестно, Каччан, - прошептал Изуку, и в его голосе послышалась улыбка. Первая улыбка за сегодняшний день. - Приходится играть грязно, - ответил Кацуки. - когда на кону стоит лучший аналитик. Изуку поднял голову. Посмотрел на мужа. На его красные глаза, в которых не было ни капли сомнения. На его завораживающую ухмылку. На надёжное плечо, которое держало его и не отпускало. Внутри была тишина. И любовь - такая огромная, что не помещалась в груди. - Ты манипулируешь мной, - сказал Изуку. - Ага, - согласился Кацуки без капли совести. - Это низко. - Определённо. - Ты используешь мои же слова против меня. - В точку. Как ты это делаешь? Тебе кто-нибудь говорил, что у тебя исключительный аналитический склад ума? - Ты невыносим, - фыркнул Изуку. Он хотел возмутиться. Хотел сказать, что это нечестно, что он не может прийти в «Бездну» как муж босса, что все будут шептаться за спиной, что он не хочет быть «тем самым», которого взяли по блату. Но он посмотрел на Кацуки и не сказал ничего. Потому что в его глазах не было жалости. Не было снисхождения. Не было «я тебя спасаю, потому что ты слабый». Было другое. Уверенность. Вера. Знание того, что Изуку справится. Что он нужен. Что без него - не получается. - Я не хочу быть обузой, - тихо сказал Изуку. - Чушь. Ты никогда не был обузой, - ответил Кацуки. - Ты был... - он замолчал, подбирая слова. - Ты был первым, кто в меня поверил. Когда никто не верил. Когда я сам в себя не верил. - Кацуки сжал челюсти. Изуку смотрел на него, не моргая. - Ты нужен мне, - сказал Кацуки. - Не как муж. Не как мать моего ребёнка. Как профессионал. Как аналитик. Как человек, который видит то, чего не вижу я. Не видит никто в этом здании. Я хочу, чтобы «Бездна» была лучшей. А для этого мне нужен ты. Изуку молчал. В груди разливалось тепло - то самое, которое он чувствовал, когда надевал толстовку, пахнущую Кацуки. Только сильнее. Намного. - Я подумаю, - сказал он наконец. Кацуки хотел возразить, видно было, как он сдерживается, но кивнул. - Думай, - сказал он. - У тебя 5 минут. Изуку улыбнулся. Они снова замолчали. Коута завозился во сне, что-то пробормотал, прижал Кислого Дина к груди и снова затих. Изуку посмотрел на сына - на пухлые губы, сложенные бантиком, на длинные ресницы, светлые брови. - Он похож на тебя, - тихо сказал Изуку. - Я уже не знаю, на кого он похож, - ответил Кацуки, и в его голосе вдруг проступила какая-то домашняя усталость. - Ты бы знал, что здесь творится. - Ты же говорил, что он хорошо себя ведёт, - Изуку повернул голову к мужу. Кацуки был рядом - плечо к плечу, бедро к бедру. В полумраке кабинета, освещённого только лампой на столе, их фигуры сливались в одну. - Дело не в его поведении, - Кацуки провёл рукой по лицу. - Дело в офисе. С ним что-то происходит. Изуку смотрел с интересом. Кацуки вздохнул - Каждое утро я прихожу на работу и просто жду, когда Котуа с Горой накрякаются. Брови Изуку взметнулись вверх. - Гора купил уточку. И они с Коутой вместе крякают каждое утро. Изуку прикусил губу. - Мидзуки начала печь печенье. Каждый день вручает Коуте коробку. Вон она, на его коврике. - Кацуки махнул рукой в сторону, где на розовом коврике с жирафами действительно стояла уже пуста коробка, рядом лежала бардовая ленточка. - Я работаю в агентстве героев или в кондитерской? - Ты имеешь что-то против печенья? - улыбнулся Изуку. - Нет, я… - Кацуки замолчал, подбирая слова. Голос его стал тише, будто он признавался в чём-то, что сам не до конца понимал. - Я будто теряю контроль, понимаешь? Над людьми. Всё, что я вдалбливал в их головы годами - контроль, серьёзность, страх, - всё полетело в трубу за три недели. - С бизнесом какие-то проблемы? - Изуку коснулся его плеча. - Нет, - Кацуки покачал головой. - Все так же работают. Даже лучше. Показатели выросли. Эффективность тоже. Ошибок стало меньше. Я не знаю, что это. Всё стало каким-то странным. Он замолчал. Одна его рука перебирала кудри Изуку. Другая - гладила его руку, переплела пальцы, сжала. - Раз всё хорошо, то может, не стоит волноваться раньше времени? - тихо спросил Изуку. Кацуки не ответил. Вместо этого продолжил: - На прошлой неделе аналитики устроили конкурс рисунков. На лучший портрет Кислого Дина. Я зашёл - они сидят, рисуют. Взрослые люди. С высшим образованием. Изуку хмыкнул, представив эту картину. Кацуки в дверях общего зала, с раскрасневшимся от возмущения лицом, и аналитики, которые замирают с карандашами в руках, понимая, что их начальник застал их за самым неподобающим занятием. - И кто победил? - спросил Изуку просто так, не ожидая ответа. Зная Кацуки, тот бы сказал: «Никто. Все получили пиздюлей и пошли работать». Но тот неожиданно сказал: - Сатоми. Та, которая из Осаки. Она нарисовала динозавра в космосе. Коута сказал: «Очень красиво, но рисовать динозавра в космосе очень жестоко, потому что их всех убил метеорит». - Кацуки усмехнулся краем губ, едва заметно. - Сатоми чуть не расплакалась. Изуку прикрыл рот рукой, чтобы не рассмеяться вслух и не разбудить сына. Плечи тряслись. Глаза блестели. - Тебе смешно? - проворчал Кацуки, но в его голосе слышалась улыбка. - Мои работники сходят с ума, а ты смеёшься. Изуку не выдержал - рассмеялся. Тихо, почти беззвучно, но так искренне, так чисто, что Кацуки невольно расслабился. Он откинулся назад, упал на пол, прямо на ковёр, не обращая внимания на то, что его идеально выглаженная рубашка помнётся. Потянул Изуку за собой. Тот упал рядом. Кацуки поймал его, прижал к себе. Его кудри рассыпались по предплечью Кацуки мягкой зелёной волной. Глаза смеялись, щёки раскраснелись. - Может, это не плохо, - сказал Изуку, когда смех утих. - Им стало спокойнее работать. Люди, которые чувствуют себя комфортно, работают лучше. Ты сам сказал - эффективность выросла. - Эффективность - это не главное, - возразил Кацуки. - А что главное? Тишина повисла в кабинете. Коута посапывал над ними. Где-то в здании гудел лифт. Где-то далеко переговаривались сотрудники. Кацуки смотрел в потолок - туда, где в полумраке таяли тени. - Чтобы никто не умер, - сказал он наконец. Голос его был тихим, почти шёпотом. - Чтобы никто не пострадал. Чтобы Коута рос в мире, где ему не придётся бояться. Изуку хотел что-то ответить, но Кацуки заговорил снова, будто слова рвались наружу, будто он копил их слишком долго и теперь не мог остановиться. - Мне нравится, что он не боится, - ответил Кацуки после паузы. - Ничего. Никого. Ходит по коридорам, здоровается, улыбается. Люди тают. Даже те, кто меня боится. Даже те, кто ненавидит. Он заходит в комнату и всё... меняется. Изуку повернулся к нему. Посмотрел в профиль - на острый подбородок, на прямой нос, на светлые ресницы, которые дрожали. Кацуки молчал. Провёл рукой по своим волосам - привычный жест, когда думал о чём-то важном. Он выглядел таким взрослым. Таким сильным. Таким уверенным. Но Изуку помнил. Он помнил того Кацуки, который впервые узнал, что станет отцом. Не того уверенного директора «Бездны», не Зверя, которого боялись лучшие герои страны. А растерянного молодого мужчину, который смотрел на тест и не знал, что делать. В его глазах тогда было столько страха - не перед работой, не перед долгами, не перед агентством. А перед тем, что он не справится. Что не сможет быть тем, кем должен. Что любовь, которую он едва научился давать одному человеку, не растянется на двоих. А теперь перед ним лежал мужчина, который закрывал абсолютно все потребности Изуку и Коуты. Который работал по шестнадцать часов в сутки, но при этом помнил, когда у Коуты назначены прививки. Который не испугался взять сына с собой в офис, хотя девяносто процентов времени с ним все эти три года проводил Изуку. Кацуки не знал многих нюансов, но быстро научился. Потому что это был его сын. Не чужой ребёнок. Его. И он не имел права ошибаться. Изуку смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, огромное, почти болезненное. Как сильно он любил этого человека. Как сильно верил в него. Всегда. С первого дня. Даже тогда, когда никто не верил. - Ты хороший отец, Каччан, - сказал он. Кацуки замер. Не обернулся. Не ответил. Только рука, которая играла с волосами Изуку, остановилась на секунду. Потом продолжила. - Я не уверен в этом, - признался Кацуки. Голос его был тихим, будто он говорил сам с собой. - Иногда я замираю и не знаю, что делать. Я могу его защитить. Стереть с лица Земли любого, кто сделает ему больно. Но ему... ему нужно не только это. Ему нужно тепло. Любовь. Ласка. Всё то, что я не умею давать. Изуку смотрел на него и думал: «Как ты можешь так говорить? Как ты не видишь?» - Ты умеешь, - возразил он. - Ты просто не замечаешь. Перед глазами Изуку промелькнули все те моменты, когда Кацуки - его Кацуки, вечно занятой, вечно раздражённый, вечно сжигающий себя на работе - делал то, что говорило громче любых слов. Как он впервые взял Коуту на руки. Как его огромные ладони, умевшие взрывать здания, дрожали, когда он прижимал к груди крошечный свёрток. Как он смотрел на сына с ужасом и обожанием одновременно, будто не верил, что это чудо действительно случилось, будто боялся, что его отнимут. Он вспомнил, как Кацуки вернулся домой после шестнадцатичасовой смены, когда Коуте было шесть месяцев. У него резались зубы и он без конца плакал. Изуку вспоминал то время с содроганием. Он не мог сомкнуть глаз - малыш просыпался каждый час, кричал, тянул руки, требовал внимания, которое Изуку уже не знал, как давать. Он чувствовал, что сходит с ума. Что рассыпается на куски. Что не справляется. У Кацуки горели глаза, руки тряслись от усталости, а на шее краснел свежий ожог - неудачный выстрел какого-то злодея. Изуку сидел возле детской кроватки, обхватив голову руками, и думал, что сейчас Кацуки скажет что-то - сорвётся, взорвётся, обвинит в том, что он не справляется. Кто угодно бы сорвался. Шестнадцать часов работы, нервы на пределе, а дома - плачущий ребёнок и муж, который смотрит в одну точку и не может выдавить из себя ни слова. Кацуки ничего не сказал. Он подошёл к Изуку, присел перед ним на корточки, взял его лицо в ладони. Изуку поднял глаза. Красные глаза смотрели на него - усталые, но такие родные. - Иди спать, - сказал Кацуки. - Но он... - Я сказал - иди. Изуку не мог возразить. Он просто поплёлся в спальню, упал на кровать и провалился в сон, даже не переодевшись. А когда проснулся через пять часов, впервые за долгое время в доме было тихо. Он вышел в коридор, заглянул в детскую. Кацуки сидел в кресле-качалке. Коута лежал у него на груди - маленький, красный, опухший от слёз, но спокойный. Кацуки обнимал его одной рукой, другой держал бутылочку. И качался. Медленно, равномерно. Глаза у него были закрыты, но он не спал. Он вспомнил, как Кацуки в первый раз сказал Коуте «я люблю тебя». Просто так - вечером, когда укладывал сына спать. Коута тогда только начинал говорить и лепетал что-то бессвязное. Кацуки наклонился к кроватке, поправил одеяло и тихо, почти беззвучно, сказал: «Люблю тебя, маленький». Коута засопел и заснул. А Кацуки ещё долго стоял, глядя на него. Он вспомнил, как Кацуки вставал по ночам, когда Коута плакал. Изуку просыпался от того, что соседняя часть кровати была пуста, а на кухне горел свет. Он выходил и видел: Кацуки сидел за столом, держал сына на руках и качал его, что-то бормоча - то ли песню, то ли ругательства. Коута замолкал и прижимался к отцовской груди, чувствуя себя в безопасности. Как он впервые остался с Коутой один. Изуку нужно было сдать анализы, и Кацуки настоял, что справится. Изуку тогда долго сомневался, перечислял все инструкции, все «что делать, если», все «ни в коем случае». Кацуки слушал, кивал, а потом сказал: «Изуку. Иди. Я всё понял. Мы будем в порядке». Изуку ушёл. Сдал анализы за пятнадцать минут. Ещё двадцать пять потратил на дорогу обратно. Внутри всё кипело от тревоги. Он открыл дверь и замер. Коута сидел в высоком стульчике, перепачканный с ног до головы. Каша была везде - на его щеках, в волосах, на руках, на стульчике, на полу. Кацуки стоял рядом с ложкой в одной руке и полотенцем - в другой. Его рубашка была испачкана, волосы торчали во все стороны, а на лице застыло выражение человека, который только что пережил войну. Коута, увидев маму, запищал от радости и шлёпнул ладошкой по подносу. Каша, которая там ещё оставалась, красивой дугой полетела прямо в Кацуки. Попала на рубашку. На шею. На подбородок. Кацуки замер. Изуку не выдержал и расхохотался. Смех вырвался из него сам - громкий, счастливый, такой, которого не было целую вечность. Он смеялся, привалившись к дверному косяку, и не мог остановиться. - Не смейся, - сказал Кацуки, но сам уже улыбался. Уголки его губ дрожали, глаза блестели, и он явно сдерживался, чтобы не рассмеяться вместе с ним. - Я не смеюсь, - ответил Изуку, давясь смехом. Изуку подошёл, взял полотенце из рук мужа, аккуратно вытер кашу с его лица. Кацуки стоял, не двигаясь, и смотрел на него - усталый, перепачканный, счастливый. - Это был тактический просчёт, - сказал Кацуки. - Я не учёл дальность поражения. - В следующий раз проведите более комплексный анализ противника, Бакуго-сан. - Какой следующий раз? Я еле этот пережил. Он меткий, как снайпер. Я даже не понял, откуда прилетело. Он посмотрел на сына. Коута сидел в стульчике, довольно улыбался беззубым ртом и хлопал ладошками по подносу, разбрызгивая остатки каши. - Посмотри на него, - сказал Кацуки. - Он явно всё спланировал. - Он счастлив, - поправил Изуку. - Потому что ты с ним. Кацуки ничего не ответил. Он просто взял полотенце, подошёл к сыну и начал вытирать его перепачканное лицо - осторожно, будто боялся поранить. Коута вертел головой, пытался схватить полотенце, но Кацуки был терпелив. Удивительно терпелив для человека, который не умел ждать. - Мама! Изуку вздрогнул. Голос пробился сквозь пелену воспоминаний - звонкий, требовательный, такой родной. Он не сразу понял, где находится - в прошлом или в настоящем. Поднял голову. Коута свесился с дивана. Белые кудряшки обрамляли его сонное лицо, зелёные глаза сияли, маленькие пальцы вцепились в край пледа. Он выглядел как цветок - ромашка, распустившаяся посреди серого ноябрьского дня. Улыбался во весь рот, показывая мелкие молочные зубы. Кацуки едва успел вытянуть руки, когда малыш не раздумывая, с той абсолютной верой в отца, которая бывает только у детей, спрыгнул с дивана. Тяжёлый, тёплый, живой комок приземлился прямо в руки. Кацуи охнул от неожиданности. Коута был уже не тем крошечным свёртком, который он боялся взять в руки в роддоме. Он вырос. Стал тяжёлым и большим. - Привет, цветочек, - выдохнул Изуку, придвигаясь ближе. Коута немедленно перекинулся к нему, обхватил за шею, прижался так крепко, что Изуку стало трудно дышать. Маленькие пальцы вцепились в его толстовку. Голова уткнулась в плечо. Запах - ваниль, детский шампунь и что-то неуловимо родное - заполнил всё вокруг. - А меня не существует? - спросил Кацуки. В его голосе не было обиды, только то самое тепло, которое он прятал за маской грубости. Коута не разжал объятий, но просто протянул руку - короткую, пухлую, с ямочками на костяшках. Схватил Кацуки за воротник рубашки и потянул на себя, вдавливая их с Изуку друг в друга, чтобы обнять сразу обоих. Получилось нелепо и тесно. Кацуки почти лежал на Изуку, Изуку упирался спиной в диван, а между ними, в самом центре, сиял Коута - довольный, счастливый, любимый. - Ты нас задушишь, - простонал Изуку сквозь смех, чувствуя, как маленькие ручки сжимают его шею всё сильнее. Изуку поцеловал сына в щёку - громко, с причмокиванием, так, что Коута засмеялся и попытался отодвинуться, но куда там - они с Кацуки зажали его с двух сторон, не давая сбежать. Кацуки повернул голову и поцеловал другую щёку - тоже громко, по-своему, по-отцовски. Коута оказался зажат между поцелуями с двух сторон, как в ловушке, и визжал от восторга, дрыгая ногами. - Пустите! - кричал он, но сам вцеплялся в их воротники, не отпуская. Изуку рассмеялся, поймал маленькие пальцы, поцеловал их. Кацуки, всё ещё обнимая сына одной рукой, вдруг замер. Прислушался. Где-то за дверью - в приёмной, в коридоре, в самом здании - гудел офис. Телефоны. Шаги. Голоса. Рина, наверное, уже заждалась. Совещание, которое он перенёс дважды. Контракты, которые ждали подписи. Отчёты, которые горами лежали на столе. - Ладно, - сказал он, отпуская Коуту. - Время. Коута непонимающе моргнул. - Время чего, папа? - Время работать. Кацуки встал, подошёл к окну. Резким движением распахнул жалюзи - свет хлынул в кабинет, разгоняя полумрак. Ноябрьское солнце было бледным, далёким, но оно светило. И этого было достаточно. - Посидишь с ним пока? - спросил Кацуки, не оборачиваясь. Голос его звучал устало. - У меня здесь завал. Вообще ничего не успеваю. Изуку посмотрел на его спину, на напряжённые плечи, на светлые волосы, которые он так любил. На то, как Кацуки стоял у рабочего стола, включая всю аппаратуру. Позади него появились кадры с видео-камер - офис, коридоры, холл. Изуку сглотнул. - Хорошо, - ответил он. Он поднялся с пола, перехватил Коуту поудобнее - малыш обвил его руками и ногами, как маленький осьминог. Изуку охнул, когда Коута случайно коснулся травмированной руки. Боль была острой, но терпимой. Он стиснул зубы, чтобы не вскрикнуть. Коута почувствовал это. Он отстранился, посмотрел на маму своими огромными зелёными глазами, потом перевёл взгляд на его руку. На синяк, который уже начал расплываться под кожей. На порванную толстовку, из которой торчала нитка. - Мама, - сказал он тихо. - Что это? Изуку улыбнулся. Та самая улыбка, которую Кацуки ненавидел больше всего на свете, - потому что она была фальшивой. Потому что Изуку улыбался так, потому что не хотел, чтобы о нём беспокоились. - Я так к вам торопился, что упал и поранился. Кацуки поднял глаза на Изуку, буквально сверлил его взглядом, но молчал. Стискивал зубы так, что желваки ходили ходуном. Он знал, что это ложь. Знал, что этот синяк - не от падения. И эта порванная толстовка - не от асфальта. Но он молчал. Ради Коуты. - Тебе больно? - спросил Коута, и в его голосе слышалась такая взрослая тревога, что у Изуку сжалось сердце. - Нет, милый, уже не болит. - Будь осторожнее, мама. - Обязательно. Коута ещё раз посмотрел на синяк, потом обнял маму за шею, прижался щекой к его щеке. - Я тебя люблю, - сказал он. - Не падай больше. Изуку закрыл глаза. В груди заныло от тепла, от боли, от того, что его сын был таким маленьким и таким взрослым одновременно. - Я тебя тоже, цветочек. Очень. - выдохнул Изуку, подходя к столу Кацуки. Огромный стол из чёрного дерева был завален бумагами. Чёрные папки, цветные стикеры, несколько планшетов, две чашки - одна остывшая, вторая пустая. В стороне лежал контракт с наклеенным сверху стикером - «На подпись! Срочно!» Изуку опустил взгляд на документ. Просто пробежался глазами по первым пунктам. Потом по следующим. Пролистал. Потом хмыкнул. - Как интересно... - сказал он. - Что такое? - Кацуки насторожился. Он знал этот тон. Тон, который означал, что сейчас его мир слегка пошатнётся. - Они просят заключить контракт на 3 года, - Изуку показал пальцем в документ, - Это слишком долго для такого объёма поставок. Через год рынок изменится, и мы останемся в убытке. Либо один год с пролонгацией, либо разбивать на этапы. Но ладно, это мелочи. Изуку перелистнул страницу. -«Стоимость доставки включена в цену оборудования». Дальше, через запятую - «риск повреждения при транспортировке переходит к заказчику с момента отгрузки со склада поставщика». Это что за чушь? Стоимость доставки не прописана, откуда мы знаем, сколько они закладывают? Может, они включают туда перелёт на бизнес-классе для своих курьеров. Ко всему этому, они хотят, чтобы мы отвечали за форс-мажоры, которые не зависят от нас. Кацуки нахмурился, взял контракт, перечитал. Чем дольше он читал, тем темнее становилось его лицо. - Твою мать, - выдохнул он и отшвырнул бумаги на стол. - Как твои работники это пропустили? - спросил Изуку, и в его голосе не было осуждения, только искреннее любопытство. - Не знаю, - признал Кацуки, проведя рукой по лицу. - Мы работали с этой компанией раньше. Потом нашли других поставщиков, но они постоянно косячили и мы решили вернуться, - Он замолчал, переваривая. - Видимо, они обиделись. - Дай сюда, - сказал Изуку. Вручил Коуту Кацуки и толкнул кресло на колёсиках. Кацуки отъехал назад, не успев даже возмутиться. - Эй! - начал было он, но Изуку уже не слушал. Он склонился над документами. Огромный стол из чёрного дерева был завален бумагами, но Изуку, казалось, видел только этот контракт. В кабинете стало тихо. Только Коута что-то бормотал на своём детском языке, устроившись на коленях у отца, и Кацуки отвечал ему односложно, не отрывая глаз от мужа. Изуку читал быстро. Строчка за строчкой, пункт за пунктом. Время от времени хмыкал, иногда - посмеивался. Не зло, а скорее с недоумением: «И как они до такого додумались?» Листал страницы, делал пометки на полях своим аккуратным почерком, выделял целые абзацы жёлтым текстовыделителем. Кацуки смотрел, затаив дыхание. Это чувство - почти забытое, острое, как в первый раз, - когда Изуку брал в руки документы и начинал говорить. Когда мир вокруг исчезал, оставался только его голос, спокойный и уверенный. Когда Кацуки понимал, что не ошибся. Ни в тот день в кафе. Ни в тот вечер, когда сказал «я люблю тебя». Ни разу. - Слушай. Пункт двенадцать, - сказал Изуку, не поднимая головы. - «Техподдержка включена». Пока не прочитаешь раздел «исключения». А там написано, что она только с девяти до девяти в будни. В выходные - диспетчер без полномочий. В праздники - тишина. У нас операции круглосуточно, Каччан. Если оборудование выйдет из строя в три часа ночи в воскресенье, мы останемся ни с чем. Кацуки сжал челюсти. - Это просто смешно. Пункт восемнадцатый. Штрафные санкции. За нашу просрочку - пять процентов от суммы контракта за каждый день. За их - ничего. Даже упоминания нет. Это не прописано отдельным пунктом - просто отсутствует. - Отсутствует? - спросил Кацуки. - Раньше там были зеркальные условия. - Значит, надеялись, что ты не заметишь. - Не заметил бы. - А должен был. - Я - герой, а не юрист. - А юристы у тебя - кто? - Изуку поднял голову, и в его взгляде мелькнуло что-то острое. Кацуки помолчал. - Я разберусь, - сказал Кацуки, еле сдерживая улыбку. - Что смешного? - Ничего, - Кацуки усмехнулся шире, хотя сам не знал, чему именно. Тому, что Изуку за две минуты увидел то, что его работники профукали? Тому, что он сидит здесь, с сыном на руках, и смотрит, как его муж разбирает на части чужую жадность? - Продолжай. Изуку подозрительно посмотрел на него, но вернулся к документам и перелистнул страницу. - Тут ещё в конце параграф про интеллектуальную собственность, но это уже мелочи. Главное - эти три пункта. Если их не переписать, ты теряешь примерно... - он прикинул в уме, - двадцать процентов потенциальной прибыли. Изуку поднял голову. - Ты же ещё не подписал, Каччан? - Нет, - ответил Кацуки. Голос его звучал ровно, но внутри всё трепетало. - Не успел. Спасибо этому завалу. - Это хорошо, - выдохнул Изуку. - Тут нужна замена поставщика. Или переговоры. Жёсткие переговоры. Я бы на твоём месте потребовал индивидуальный договор. С условиями, которые выгодны нам. Изуку поднял голову. Кацуки держал на руках Коуту, играл с его пальчиками и смотрел на Изуку жаждуще, почти нетерпеливо. - Займёшься этим? - спросил Кацуки. Голос его был спокойным, но Изуку знал этот тон. Тон, который не задавал вопрос, а утверждал факт. «Ты сделаешь это, потому что ты единственный, кому я доверяю». Изуку сглотнул. - Я не... - Не отказывайся! - Кацуки подался вперёд, подъехал на офисном кресле почти вплотную. - Ты ведь тоже чувствуешь это? - Глаза Кацуки горели. - Этот азарт. Помнишь, как мы сидели с тобой вдвоём на кухне и вычитывали такую же чушь? Как ты гасил их, как твои глаза горели. А здесь такое каждый день, Изуку. - Кацуки закрыл уши Коуте и добавил шёпотом. - Каждый блядский день. Столько возможностей утопить кого-то, заставить барахтаться без шанса вздохнуть. Ты же просто обожаешь это. Изуку провёл рукой по лицу. Слова Кацуки прозвучали так заманчиво. Слишком заманчиво. Потому что это было правдой. Он обожал это. Не саму борьбу, нет. А момент, когда хаос превращался в порядок. Когда разрозненные строчки складывались в стройную систему. Когда он смотрел на документ и видел то, что спрятано между строк - чужую жадность, чужую небрежность, чужую попытку нажиться на чужом доверии. И вытаскивал это на свет. Он скучал по этому. Три года он не брал в руки контракты. Три года он читал сказки на ночь, а не пункты жадных компаний. Три года его мир был дома. Но сейчас, стоя над столом, который ломился от документов с подводными камнями, он чувствовал, как внутри просыпается что-то старое, почти забытое. Азарт. Злость. Удовольствие. - Что если я не смогу. Я ни разу не работал в офисе. - Ты гребаный гений аналитики, который за две минуты нашёл косяки, которые мои работники не заметили за неделю. Как ты можешь не справиться? Изуку молчал. Пальцы дрожали. - Не отказывайся. Работай со мной, - Он помолчал. - Если хочешь, начинай сегодня. Прямо сейчас. Контракт твой. Изуку смотрел на договор. На жёлтые полосы текстовыделителя. На свои заметки на полях. На свои пальцы, которые больше не дрожали. - Ты играешь по-грязному, - сказал он. - Знаю, - ответил Кацуки. Кацуки протянул руку, коснулся талии Изуку, притянул ближе, прижался к его животу лбом. Коута взял Изуку за руку, притянул к себе, приложил к своей щеке, прижался личиком. Изуку замер. Внутри всё сжалось от тепла, от тяжести, от того, что эти двое, его муж и сын, обнимали его так, будто он был центром их мира. А он стоял, смотрел на две белёсые макушки и боялся. - Мне страшно, Каччан, - сказал он тихо. - Если я ошибусь, меня ведь сгрызут здесь. Все будут шептать. «Муж босса ошибся». «Муж босса накосячил». «Муж босса такой бесполезный, зачем он вообще ему нужен». Голос дрогнул на последних словах. Кацуки молчал. Он чувствовал, как под его ладонью напряглись мышцы живота Изуку. Как тот дышит - неровно, прерывисто. - Глупости, - сказал Кацуки, наконец. - Ты - умнее всех в этом здании. Вместе взятых. Если ты ошибёшься - значит, эта ошибка была неизбежна. А если кто-то посмеет сказать обратное... - он посмотрел Изуку в глаза, - я разберусь с ним. Ты ведь знаешь. Изуку знал. Знал, что Кацуки умеет разбираться. Что он не потерпит ни слова против своей семьи. Что он уничтожит любого, кто посмеет открыть рот. - Вот именно! - Изуку почти выкрикнул это. - Это будет ещё более унизительно. Ты будешь меня защищать. При всех. Будешь кричать на них, увольнять, запугивать. А они будут смотреть на меня и думать: «Смотрите, на него. Ему нужен папочка, чтобы разобраться с проблемами». - Изуку... - Я не хочу! - Голос дрожал, но он продолжал. - Я не хочу быть тем, кого защищают. Я хочу быть тем, на кого можно положиться. Я хочу, чтобы ты мог сказать: «Изуку справится с этим», а не «Изуку обидели, я должен разобраться с этим». Понимаешь? Кацуки молчал. Его рука на талии Изуку чуть сжалась. - Понимаю, - сказал он. И это было правдой. Он действительно понимал. Потому что сам был таким же. Потому что тоже не хотел, чтобы о нём заботились. Потому что тоже хотел быть опорой, а не обузой. - Я не сомневаюсь в тебе, Изуку. Я как никто знаю, что ты тот, на кого можно положиться, - сказал Кацуки. - Ты держал нас на плаву, пока я строил это агентство. Если бы не ты, я бы развалился ещё на первом году. Изуку закрыл глаза. В груди заныло. - Ты боишься, что они увидят твои ошибки. А я боюсь, что они никогда не увидят твоих побед. - Он помолчал. - Не лишай себя шанса заткнуть им всем рты. Эти слова прозвучали так просто - грубо, прямо, без прикрас. Но в них было всё. Понимание его страха. Уважение к его силе. Вера, которую он не заслужил. Или заслужил, но забыл об этом. - Ты говоришь так, будто я уже согласился. - У тебя нет выбора, - сказал Кацуки, и в его голосе не было ни капли сомнения. - Если ты не согласишься, мне придётся подписать этот контракт и потерять очень много денег. И я не смогу купить Коуте велосипед. Он так мечтал о нём. Неужели ты позволишь этому случиться? - Мама! - в голосе Коуты прозвучала такая драма, будто речь шла о конце света. Его зелёные глаза расширились, нижняя губа предательски задрожала. - Мама, я хочу велосипед! Изуку переводил взгляд с сына на мужа и обратно. Кацуки смотрел на него с самым невинным выражением лица, на которое только был способен, что, учитывая его репутацию, было почти комично. - Ты серьёзно шантажируешь меня велосипедом? - Не по собственной воле, - пожал плечами Кацуки. - Мне приходится. - Мама, пожалуйста! - Коута уже сполз с коленей отца и теперь тянул Изуку за рукав. - Я буду самый хороший! Я буду слушаться! Я буду кушать кашу! Я даже не буду просить второго Кислого Дина! - Это чересчур, Каччан. - Немного. - Ты всё равно не подпишешь этот контракт. Ты не идиот. - Подпишу. Если ты откажешься. Просто чтобы ты знал, как сильно ты мне нужен. Изуку смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает что-то - не гнев, нет, гнев был бы слишком простым. Это было восхищение пополам с отчаянием. - Ты... - сказал он. - у меня слов нет! - Это всего лишь бизнес, малыш, - сказал Кацуки. - А ты - мой самый ценный ресурс. Изуку закрыл глаза. Вдохнул. Выдохнул. Открыл глаза. Посмотрел на Кацуки - на его усталое, но такое родное лицо. На Коуту, который уже не делал трагическое лицо, а просто смотрел на него с надеждой. - Ладно, - сказал он. - Я согласен. - Ура! - Коута подпрыгнул и повис на его руке. - Мама, ты самый лучший! Я тебя люблю! Кацуки молчал. Но его улыбка говорила громче любых слов. - И я тебя, милый, - Изуку погладил сына по кудрявой голове. - А когда купим? - тут же спросил Коута, переключаясь на более насущные вопросы. - Когда мама перепишет контракт, - ответил Кацуки. - И когда я его подпишу. И когда поставщики оплатят счёт. И когда... - Это же долго, - надулся Коута. - Таков мир бизнеса, сынок, - пожал плечами Кацуки. - Привыкай. Коута вздохнул с видом человека, которого жизнь жестоко обманула, и ушёл на коврик с жирафами - переживать несправедливость мира в компании Кислого Дина и печенья от Мидзуки. Изуку покачал головой, но губы его дрогнули в улыбке. Первой настоящей улыбке за сегодняшний день. Кацуки смотрел на Изуку. - Добро пожаловать в «Бездну», Мидория-сан, - сказал Кацуки. - Сегодня твой первый рабочий день. Что чувствуешь? - Чувствую, что меня только что уболтали с помощью шантажа и подкупа, - ответил Изуку - Издержки профессии. - У меня даже нет рабочего места. - Завтра разберёмся с этим, - ответил Кацуки. - Сегодня помоги мне разгрести весь этот завал. Хотя бы контракты. У меня их уже целая гора, всё руки не доходят. Изуку хмыкнул. Взял в руки стопку документов, которую Кацуки подвинул к нему. Папки, листы, цветные стикеры, какие-то странные распечатки. Изуку взял верхнюю. - Хочешь завалить меня работой с первого дня? - спросил он, пробегая глазами по первому абзацу. - А ты хотел чай с печеньем и лёгкую адаптацию? - Кацуки усмехнулся, не отрываясь от своих бумаг. - Забудь. У нас тут не санаторий. - Я заметил, - хмыкнул ответил Изуку. - Ладно, работаем. Кацуки взял в руки стационарный телефон, нажал одну кнопку. - Рина, занеси мне свободный ноутбук. И скинь на почту электронную версию контракта от «Innovatech Solutions». - Сделаю, - ответила Рина. Кацуки положил трубку и посмотрел на Изуку. - Я надеюсь, ты помнишь мой пароль от почты. Изуку кивнул, не отвлекаясь от документов. - Я всё помню, Каччан. Даже то, что ты хочешь забыть. Кацуки промолчал. Улыбнулся. И вернулся к документам. Через минуту в дверь постучали. Рина вошла с ноутбуком в руках, аккуратно поставила его на стол перед Изуку. Не задала ни одного вопроса. Только коротко кивнула и вышла. - Она догадалась, - сказал Изуку. - Она умная женщина, - ответил Кацуки. - Поэтому и работает здесь столько лет. Изуку открыл ноутбук. Ввёл пароль. Загрузил почту. - Тридцать семь непрочитанных писем, Каччан. - Это только за сегодня. - Ты неисправим. - Я занятой человек. Изуку покачал головой, но спорить не стал. Нашёл письмо от «Innovatech Solutions», открыл, начал читать. Кацуки работал рядом. Коута возился на коврике. В кабинете было тихо. Только шорох бумаг, клавиши ноутбука и детское бормотание. - Каччан, - сказал Изуку через некоторое время. - М? - Здесь ещё одна несостыковка. Пункт двадцать три. Они пишут о «стандартной гарантии», но не уточняют, что в неё входит. Это может быть что угодно. - Это как? - Кацуки поднял голову. Изуку повернул ноутбук так, чтобы Кацуки видел экран. - Смотри, вот здесь, - Изуку водил пальцем по экрану. - Они ссылаются на какой-то внутренний регламент, который не приложили к договору. Это означает, что мы должны согласиться на условия, которых не видели. - Какая мерзкая контора оказалась, - Кацуки скривился. - Я запрошу этот регламент отдельным письмом. И добавлю пункт о том, что все приложения к договору являются его неотъемлемой частью. - Делай. Они работали. Вместе. Плечом к плечу. Как раньше. Как много лет назад, когда сидели на кухне, перебирали бумаги и строили планы на будущее. Коута подошёл, прижался к ноге Изуку. - Мама, ты работаешь? - Работаю, цветочек. - А когда ты поиграешь со мной? - Скоро. Дай маме закончить. Коута вздохнул, но не ушёл. Сел на пол, прислонился к ноге Изуку и принялся рисовать на стикере. Кацуки посмотрел на них, на мгновение оторвавшись от документов. - Раз уж ты теперь работаешь, - сказал Кацуки, - нужно записать Коуту в садик. Изуку замер. Ручка застыла в воздухе. - В садик? - Ну да. Ты будешь занят. Я буду занят. Не оставлять же его одного дома. - Я не хочу в садик! - Коута оторвался от ноги Изуку и уставился на отца огромными глазами. - А хочешь сидеть дома один? - Нет. - Тогда садик. - Что это такое? - Туда ходят все дети, - сказал Кацуки. - Твои ровесники. С ними можно играть. - У меня есть Кислый Дин! - Кислый Дин - динозавр. А тебе нужны друзья-люди. Коута задумался. Эта мысль, кажется, не приходила ему в голову раньше. - А они будут со мной играть? - Будут. - А обижать не будут? - Если будут - скажешь папе. - Ты их уволишь? Изуку фыркнул. - Я с ними поговорю, - ответил Кацуки. Изуку покачал головой. Коута всё ещё сомневался. - Вы навсегда меня туда отдадите? - Конечно, нет, сынок, - Изуку погладил его по голове. - Мы будем забирать тебя. Каждый день. - Обещаешь? - Обещаю. Коута вздохнул - тяжело, по-взрослому - и кивнул. - Ладно, - сказал он. - Я попробую. Но если мне не понравится, я буду плакать. - Твоё право, - ответил Кацуки. - Но сначала попробуй. - Хорошо. Коута обнял Изуку за ногу и затих, обдумывая новую информацию. Изуку посмотрел на Кацуки. - Ты серьёзно? - Абсолютно. - Мы не обсуждали это. - Обсуждаем сейчас. - Каччан… - Изуку, - перебил Кацуки. - Мы же так и планировали, разве нет? Ты находишь работу и Коута идёт в садик. Ты всё равно не сможет работать и сидеть с ним одновременно. Я тоже не смогу. Няни, которой мы доверяем, у нас нет. Садик - хороший вариант. Там есть воспитатели, режим, другие дети. Ему полезно. - Но он никогда не был в коллективе. - О, это точно не проблема. - отмахнулся Кацуки Изуку смотрел на мужа, на его спокойное лицо, на то, как уверенно он говорил об этом. Кацуки не боялся. Или боялся, но не показывал. Как всегда. - Может быть ты прав... - сказал Изуку. - Я всегда прав. - Не наглей. - Я пытаюсь. Изуку усмехнулся. Взял ручку, снова склонился над договором. Но мысли его были уже не здесь. Они были там - в незнакомой комнате, где его сын будет проводить дни без него. Без Кацуки. Один. - Всё будет хорошо, - сказал Кацуки, будто прочитал его мысли. - Откуда ты знаешь? - Потому что я всё проконтролирую. Выберу садик. Проверю. Лично. - Ты же не можешь найти досье на каждого воспитателя, ребенка и родителя в этом садике. Кацуки многозначительно посмотрел на Изуку. Ничего не сказал. Но по его взгляду - спокойному, уверенному, с той самой хитринкой, которая появлялась, когда он собирался сделать что-то, что другие сочли бы невозможным, - всё было ясно. - Каччан... - протянул Изуку. - Нет. - Что «нет»? Я ничего не сказал. - Да у тебя на лице всё написано! - Я ничего не сделал, - сказал Кацуки, не глядя на него. - Пока. - Что значит «пока»?! - Значит, что если мне покажется, что кто-то из детей или родителей представляет угрозу для Коуты, я приму меры. - Он говорил спокойно, будто обсуждал погоду. - Не собираюсь рисковать безопасностью своей семьи. - Это садик, Каччан! Обычный садик! Там дети играют, спят, едят кашу и рисуют динозавров. Какая угроза может быть? - Любая. - Кацуки наконец повернулся к нему. - Ты думаешь, я параноик? Может быть. Но у меня есть враги. У моего агентства есть враги. И если кто-то захочет добраться до меня через сына. Я должен быть готов. Изуку смотрел на него и чувствовал, как внутри всё холодеет. Он никогда не думал об этом. Для него Коута был просто ребёнком - маленьким, беззащитным, которого нужно оберегать от синяков и обид. А для Кацуки - ещё и мишенью. - Ты думаешь, кто-то может... - Изуку не договорил. Горло перехватило. - Не знаю, - честно ответил Кацуки. - Но я не хочу проверять. Поэтому я выберу садик сам. Проверю каждого сотрудника. Каждого ребёнка. Каждого родителя. Если мне что-то не понравится - мы найдём другой. Или наймём няню. Или Коута будет сидеть со мной в офисе. Но я не допущу, чтобы с ним что-то случилось. Изуку смотрел на него. На этого человека, который готов был на всё, чтобы защитить свою семью. - Ладно, - сказал он. - Выбирай садик. Проверяй. Но без фанатизма. - Хорошо. Почти без фанатизма. Изуку вздохнул. Бесполезно. - Я тебя люблю, - сказал он. - И я тебя, - ответил Кацуки. - Вас. Обоих. Изуку замер. Не от неожиданности. Он слышал эти слова раньше. Много раз. По утрам, когда Кацуки уходил на работу, прижимался к его спине и шептал в волосы. По вечерам, когда они сидели на кухне, пока Коута спал. В те редкие моменты, когда Кацуки позволял себе быть уязвимым - не Зверем, не директором, а просто мужчиной, который любит свою семью. Но каждый раз - каждый раз - эти слова звучали так, будто он произносил их впервые. Грубо. Неловко. Словно выдавливал из себя что-то слишком личное, слишком настоящее. - Приятно слышать, - сказал Изуку, улыбаясь. Кацуки дёрнул плечом - жест, который означал «ну, хватит уже». - Ладно, - сказал он. - Давай работать. А о садике поговорим дома. - Договорились, - кивнул Изуку. Он вернулся к столу, взял следующую папку. - Этот, кстати, тоже - полная чушь, - сказал он, пробегая глазами по пунктам контракта. - Как я давно тебя ждал, - ответил Кацуки. Они работали молча. За окном темнело. Коута рисовал на коврике, напевая что-то под нос. А в кабинете, среди бумаг и папок, рождалось что-то новое - не просто рабочие отношения, а что-то большее. То, что держалось на доверии, на уважении, на любви.