Пульс мраморной руки

Глава 17. Рутина вечности Жизнь в замке вошла в размеренную, счастливую колею. Войны, проклятия и древние обиды остались в прошлом, превратившись в страшные сказки, которые Хёнджин иногда рассказывал Чанмину перед сном, чтобы подчеркнуть, как им всем повезло жить в мире и покое. Рутина их новой семьи была простой и наполненной до краёв. Утро начиналось с того, что Феликс, всё ещё носящий свои любимые платья, спускался в кухню, чтобы приготовить завтрак. Хёнджин, который никогда не нуждался в еде, с удовольствием составлял ему компанию, заваривая ароматный травяной чай и наблюдая за возлюбленным. Чанмин, их маленький фиолетовоглазый вихрь магии, обычно просыпался от запаха выпечки. Он ещё не умел ходить, но его магия позволяла ему левитировать над своей колыбелью и «подплывать» к родителям, требуя внимания громким, требовательным «Гу-у!». — Он опять левитирует, — со смесью гордости и тревоги говорил Хёнджин, ловя сына в воздухе и усаживая его в детский стульчик. — Это нормально, — улыбался Феликс, ставя перед ними тарелки с овсяной кашей и ягодным компотом . — Его магия ищет выход. Помнишь, как Минхо говорил? Он как маленький фэйри. Дни были наполнены заботой о малыше. Феликс учил его различать целебные травы по запаху, а Хёнджин показывал, как смешивать краски, чтобы получить идеальный оттенок закатного неба. Чанмин рос не по дням, а по часам. Его магия была нестабильной: иногда он случайно заставлял цветы в саду светиться в темноте, а иногда — случайно левитировал все игрушки в комнате к потолку. Визиты друзей стали регулярными. Ким Сынмин приезжал на выходных, чтобы научить малыша «быть сильным». Минхо прилетал почти каждый день, зачаровывая игрушки ребёнка так, чтобы они пели колыбельные или меняли цвет. Чан Бин постоянно осыпал всех золотой пыльцой и клялся, что копит на образование «своего любимого племянника». Вечером, когда Чанмин засыпал в своей колыбели , наступало время для родителей. Они сидели на диване у камина в главной зале или поднимались на свою башню. — Сегодня он пытался левитировать ложку во время обеда, — шептал Феликс, прижимаясь к боку Хёнджина. — Я видел. Я едва успел перехватить её телекинезом, пока она не воткнулась в гобелен с единорогом. Они смеялись. Их смех был тихим и тёплым. В эти моменты Феликс чувствовал абсолютное счастье. Он смотрел на своего вампира-художника и видел не древнего монстра, а самого любящего отца и мужа на свете. Иногда они говорили о будущем. — Как думаешь, кем он станет? — спрашивал Феликс, глядя на спящего сына через приоткрытую дверь детской. — Не знаю... — задумчиво отвечал Хёнджин. — Может, целителем, как ты? Или художником? Или... просто хорошим человеком. — Он будет тем, кем захочет сам, — уверенно говорил Феликс. — А мы будем любить его любым. Хёнджин поворачивался к нему и целовал его — долго и нежно. — Ты подарил мне всё это... Вечность казалась мне тюрьмой. Теперь она — самый прекрасный холст. Так проходили дни, недели, месяцы. Чанмин рос окружённый любовью двух отцов и целой толпой эксцентричных, но обожающих его родственников и друзей. Их рутина была не скучной обязанностью, а драгоценным ритуалом, который они оба ценили больше всего на свете. Это была вечность, которую они научились наполнять смыслом. Конец семнадцатой главы [487 слов]