Это уже проходили

Коннор милый — вдумчивый, проницательный, эмоциональный и невероятно эмпатичный. Это лишь некоторые из многих качеств, которые Хадсон в нём любит. В нём также есть много того, что просто сводит Хадсона с ума. Он бы не сказал, что Коннор наивен или что он позволяет людям использовать его. Это не так. Он знает, что Коннор может постоять за себя, он сам был этому свидетелем, и для Хадсона это стало одним из самых сексуальных зрелищ на свете. Так что нет. Если Коннор отдаёт контроль над ситуацией в чужие руки, он делает это намеренно. Поэтому Хадсон не понимает, почему Коннор продолжает путаться с жалкими лузерами и тратить на них своё время. Смотрите, Хадсон знает его уже около года (хотя, учитывая стремительный взлёт Жаркого соперничества и всё, что последовало за ним, это ощущается намного дольше), и это тот человек, которого он искренне считает своим лучшим другом. Конечно — это ведь его партнёр и по съёмкам, и по шалостям, и человек, дающий эмоциональную поддержку, и коллега — это всё о нём. Но в первую очередь он лучший друг. Иногда встречаешь кого-то — и просто знаешь, и именно поэтому Коннор назвал их соулмейтами; какие-то высшие силы навсегда связали их судьбы. Хадсон даже не уверен, что он во всё это верит, звёзды и прочую ерунду, но он верит в то, что испытывает к Коннору. В то, что пропитывает его до последней клеточки. Что, опять же, не даёт ему понять, почему Коннор тратит время (и иногда таскает в постель) на парней, которые его не заслуживают. Он не хочет быть конченым снобом (ладно, возможно, он немного сноб), и он определённо не утверждает, что каждый, с кем взаимодействует Коннор, обязан быть настолько выдающимся, чтобы впечатлять всех вокруг. Но Хадсон думает, что при таком раскладе, с их огромной популярностью, Коннор мог бы заполучить любого, кого захочет. Но это? Это действительно то, с чем он решил иметь дело? Хадсон раздражённо выдыхает дым через ноздри, стряхивая пепел с сигареты. Он смотрит на то, как Коннор помогает своему совершенно жалкому, пьяному… чуваку, с которым они ужинали (Хадсон отказывается называть его партнёром, бойфрендом или даже парнем, с которым Коннор спит) стоять прямо. Ларри модель или вроде того, Хадсон не пытался запомнить. Он привлекателен в самом болезненно очевидном смысле слова — высокий, белокурый и мускулистый во всех нужных местах. Он бесхребетный, и эта его черта усугубляется тем, что половину ужина он бухал как не в себя. Дважды этот чувак пытался залезть к нему под кожу, и у Хадсона есть ощущение, что это будет повторяться снова и снова, если он будет путаться под ногами. Наверное, в первый раз это можно было списать на случайность. Обычно Хадсон не злопамятный, но… Коннор совершенно естественным образом находит его в толпе. Они приехали по отдельности на афтепати GQ, на которое были оба приглашены, Коннор — с опозданием на три «модных»часа. Он выглядит потрясающе. На нем чёрные брюки и полурасстёгнутая прозрачная рубашка с длинными пышными рукавами, золотистые кудри уложены упругими колечками. Он держит в руках чёрный клатч, на ногах ярко-красные лоферы, и даже в приглушённом свете комнаты Хадсону виден блеск его голубых глаз. Глаз, которые блуждают… Пока не останавливаются на нём. Коннор тут же улыбается, легко и непринуждённо. Он очевидно искал Хадсона и сейчас направляется прямо к нему. Рядом с ним есть место на диване, но он садится не туда. Хадсон протягивает руку, мягко притягивая Коннора, усаживая прямо к себе на колени. Это настолько привычное движение, что-то, что они делали сотни раз, и это стало естественным, словно дыхание. — Привет, Хадди. — Привет, малыш, — говорит Хадсон, по большей части в плечо Коннора, вдыхая его запах. — Ты выглядишь как грёбаное совершенство. Коннор тут же улыбается, мычит что-то наподобие «я знаю», но от Хадсона не ускользает то, как розовеют его скулы. Он устраивается рядом с ним, плечом прижимаясь к его груди, и нос Коннора касается линии роста волос Хадсона. Они слегка переплетают пальцы, и Коннор берёт напиток из другой руки Хадсона, чтобы сделать большой глоток. Дело в том, что стороннему наблюдателю всё это может показаться невероятно интимным (и, возможно, так оно и есть), но у Хадсона нет слов, чтобы объяснить, что это просто их обыденное поведение. Они всегда так общались с момента первой встречи. Это не подлежит чьим-либо интерпретациям; ему плевать, что думают люди. Это — всё, что имеет значение; эта энергия между ними, искры между их телами, которые взаимодействуют между собой, то, как большой палец поглаживает мизинец Коннора, как тот оставляет лёгкий поцелуй на его виске, как они делят абсолютно всё на двоих. Они не вместе, на самом деле нет. Они не любовники — они лучшие друзья, они больше, чем лучшие друзья, они что-то иное, тайна, которую нельзя описать словами. Каким-то образом это и лучшее, и худшее из того, что Хадсон когда-либо испытывал, хоть он и не променял бы это ни на что другое. Они остаются в этом положении на некоторое время, болтая с людьми вокруг, наслаждаясь временем, проводимым вместе, перед тем как наступит новый день и их индивидуальные проекты неминуемо оторвут их друг от друга вновь. Хадсон сжимает бедро Коннора и шепчет на ухо, что ему нужно отлучиться в туалет, так что Коннор (неохотно, как видно по его лицу) слезает с его колен. Хадсон вновь тянется к его руке, слегка дёргает на себя, без слов говоря «пойдём со мной» — потому что это не первый и не последний раз, когда они вместе идут в уборную. Коннор закатывает глаза, мол, «не можешь без меня, да?». Хадсон отвечает, сжимая его пальцы. Но затем звонит телефон Коннора, и когда он выуживает его из кармана, Хадсон видит на экране «Л…». Он пытается не наговорить лишнего, когда произносит: «Серьёзно?», потому что, если честно, он понятия не имеет, почему этот комментарий вылетает у него изо рта (ладно, имеет). Он пытается списать всё на лишний выпитый алкоголь, на то, что ему невтерпёж отлить, на то, как божественно пахнет Коннор, и на то, что они на вечере мечты, но вместо того, чтобы таскаться друг за другом подобно сиамским близнецам, Коннор хочет выйти на улицу и поговорить со своим… ситуационным партнёром? Если Ларри заслуживает даже этого прозвища. Коннор морщится: — Я знаю. Мы с ним не виделись недели две, так что, я думаю, он просто хочет узнать как дела. Я быстро, — обещает он и затем улыбается Хадсону, словно солнышко: — Я тебя найду. Коннор всегда находит. И вот сейчас, месяц спустя, Ларри приходит в ресторан, где они ужинают с Коннором, уже в стельку пьяный. Более того, он проводит полвечера, бесцеремонно вторгаясь в личное пространство Коннора и заливая в себя вино и коктейли. Хадсону невыносимо хочется дать ему по роже. В каком-то смысле он это делает. Хадсон проводит языком по зубам, пытаясь не раздувать ноздри. Он едва вымучивает подобие улыбки, когда этот придурок рассказывает за столом о роли, которую получил. И, типа, это хорошо — Хадсон знает не понаслышке, как может поглотить работа, что значит трудиться не покладая рук, что значит уважать рабочую этику. Сейчас не о том. Просто есть что-то в манере того, как этот парень наклоняется и прижимает нос прямо к щеке Коннора, при этом улыбаясь так, что Хадсон хочет сожрать свой стакан. И, возможно, это имеет отношение к тому, что он пытается заставить Коннора попробовать свой напиток уже в шестой раз (а может, нет). — Он не любит джин, — наконец говорит Хадсон, потому что, какого чёрта? Вероятно, Коннор слишком вежлив, чтобы сказать что-то помимо «нет, всё в порядке», — но, может, хватит, в конце-то концов? Он поднимает брови, глядя на них обоих, когда их взгляды становятся тревожными в ответ на его внезапный комментарий. Хадсон вытягивает ноги под столом, прикасаясь голенью к голени Коннора. — Перестань пихать свой стакан ему в лицо. Ларри просто улыбается, продолжая говорить, словно Хадсон вовсе не раскрывал рта, и Коннор прижимает колено к голени Хадсона —совсем чуть-чуть. И пока Коннор ждёт такси, которое он заказал для Ларри (чтобы отвезти того к нему домой, а не к Коннору, слава тебе господи), Хадсон задерживается и пытается не сточить коренные зубы в пыль. Ему приходится отвести взгляд, когда Коннор слегка улыбается Ларри, когда наклоняется ближе, чтобы что-то мягко сказать ему на ухо, когда пытается заставить того ровно стоять. Они оба свободны и могут трахаться с кем захотят. Коннор никогда не указывал Хадсону, с кем ему общаться — в сексуальном плане или в любом другом. Это никоим образом не дело Хадсона (за исключением того, блять, что он чувствует: это действительно должно быть его дело). Он снова затягивается, выпускает дым, стряхивает пепел в урну. К сожалению, он стоит слишком близко, чтобы услышать, как Ларри открывает свой большущий рот, когда подъезжает машина: — Поехали со мной. Коннор открывает дверь. — Не сегодня, детка. Стоматолог Хадсона в следующий раз озолотится. — Я позвонил твоему соседу, он встретит тебя на крыльце. Ларри закатывает глаза, а затем делает кое-что, чего Хадсон не может игнорировать. Он дёргает Коннора за кудряшки. Вряд ли это сделано злонамеренно — скорее всего, это задумывалось как ласковый жест, а вышло в итоге уродливо, потому что он пьяный, не контролирует свои конечности и ему не нравится отказ Коннора ехать к нему домой. Независимо от этого, Хадсону плевать, потому что Коннор морщится, и его перекрывает от ярости. Он оказывается у машины в два широких шага, оттаскивает Ларри от кудряшек Коннора и говорит: — Что ж, пора ехать. Ларри моргает, глядя на него, словно забыл о его присутствии. — Я не… мне не нужна твоя помощь. Хадсон практически заталкивает его в машину. — Считай, что тебе повезло. — Хадсон, — мягко говорит Коннор, но тот его игнорирует, запихивая Ларри внутрь. Какой бы вышел конфуз, думает он, если бы Ларри расфигачил голову о крышу машины. Он убеждается в том, что тот пристёгнут, подтверждает водителю адрес и захлопывает дверь. Боже, он чувствует сердцебиение в ушах, даже когда машина отъезжает и на тротуаре остаются только они вдвоём. Он поворачивается и окидывает Коннора быстрым оценивающим взглядом, поднимает руку и аккуратно запускает пальцы в пряди над правым ухом. Коннор мягко улыбается ему, слегка наклоняя голову навстречу прикосновению. Нос мажет по запястью Хадсона, как раз в том месте, где колотится пульс. Интересно, чувствует ли это Коннор. — Я в порядке. Хадсон протяжно выдыхает через нос; хочет спросить его, в чём смысл всего этого, но он боится, что уже знает ответ. Он не может произнести этого вслух и не может вынести того, как прозвучат эти слова, когда он их скажет. Коннор мягко убирает руку Хадсона от своих волос, сжимая пальцы, прежде чем отпустить. — Чувак ни разу не опроверг стереотип о том, что все модели тупые, как пробки. Коннор посмеивается, в основном выпуская воздух через нос. — Прекрати, не будь злюкой. Хадсон закатывает глаза, вытаскивая очередную сигарету из кармана. Он знает, что не следует выкуривать вторую, но ему нужно чем-то занять руки. И рот. Он прикуривает её и прячет в карман зажигалку перед тем, как перейти улицу. Дом Коннора недалеко, и тот соглашается пройтись пешком. Вечер тёплый и немного душный, даже несмотря на то, что Хадсон знает, что это не свойственно для Лос-Анджелеса. Может быть, дело в нём; ему душно и некомфортно, и он зол. Коннор пахнет чистым бельём, одеколоном и вишнёвой ноткой от вина, которое они пили, и всё, чего хочется Хадсону, — это поцеловать его. Ему хочется целовать Коннора бесконечно. — Почему ты это делаешь? Коннор поворачивает голову, чтобы посмотреть на него, и хмурит брови. — Делаю что? — Спишь с полными ушлёпками. Коннор поднимает брови, из его рта вырывается мягкий смешок. Он смотрит, как Хадсон делает ещё одну затяжку, пока они ждут зелёный на светофоре. Ни один из них не двигается. — Я с ним не сплю. Я имею в виду, что думал об этом, но… Он пожимает плечами. — Но тупые как пробка не твоя тема? — О боже, — Коннор качает головой. — С каких пор тебя так волнует, с кем я сплю? С очень давних пор, хочет сказать Хадсон, но об этом даже подумать страшно, не то что озвучить. С тех пор, как они через столько прошли вместе. С тех пор, как они утратили способность держать руки при себе. С тех пор, как эмоции Хадсона стали зависимы от эмоций Коннора. С тех пор, как он подсел на возможность разговаривать с ним каждый день, даже о чём-то совершенно незначительном. С тех пор, как Коннор стал первым человеком, которого Хадсон ищет в комнате взглядом. С тех пор, как они стали Дэйном Солари и Финном Лунари. С тех пор, как оба вжились в свои роли. С тех пор, «я тоже тебя люблю», сказанное Шейном, почудилось слишком реальным. С того самого первого дня созвона по зуму, когда Коннор пригвоздил его взглядом, в котором читалось желание повалить Хадсона на кровать и трахнуть. С тех пор, как поцелуи по сценарию стали тем, чего он начал желать, и ждать сцен с ними. С тех пор, как у них с Коннором сформировался собственный язык интимности, который казался слишком естественным и гибким, чтобы быть фальшивым. С тех пор, как он хотел поцеловать его, будучи собой, Хадсоном Уильямсом; зарыться пальцами в его кудряшки и слушать тихие всхлипы, которые определённо принадлежали бы не Илье, а Коннору Сторри. Хадсон прикусывает внутреннюю сторону щеки, когда загорается зелёный и они переходят улицу. Но он ничего из этого не говорит. Вместо этого ему приходит на ум что-то нейтральное вроде: — Он даже никогда не отодвигает для тебя стул. Канадец в нём не может допустить ещё и это. Коннор хмурит брови, пытаясь следовать его мысли. — Что? — Я имею в виду, надо быть полным придурком, чтобы не делать этого? Коннор берёт его за запястье, останавливая на секунду. Затем он отбирает сигарету прямо из его пальцев и подносит к своему рту. Хадсон едва не спотыкается о воздух, но списывает это на неровности на тротуаре, игнорируя то, как сжимается его желудок, когда он смотрит, как эти губы в виде лука Купидона обхватывают фильтр. — Хадди, — говорит Коннор слишком самодовольно, улыбка приподнимает уголки его губ. Хадсон машет рукой, продолжая: — Не джентльмен, вот он кто. Ларри — не джентльмен. — Ларри, — глухо повторяет Коннор. — Это не так уж сложно, ты будучи Ильёй протащил стул через всю комнату. А он не может отодвинуть стул в ресторане, чтобы ты сел на него? — Ты ведь знаешь, что его зовут Лео. Хадсон закатывает глаза. — Ларри, Лео, какая разница. Чувак ведёт себя отстойно. И снова этот смех от Коннора; что-то среднее между весельем и смущением. Он оседает точно между рёбер Хадсона и трепещет там. Когда они доходят до входной двери, возникает пауза. Коннор достаёт ключи и просовывает в замочную скважину, но затем оставляет их болтаться там. Хадсон не может смотреть ему в лицо — просто стоит и ждёт, когда тот хоть что-то сделает. И это происходит — правда, не так, как ожидалось. Коннор приближается к нему, поворачивает Хадсона к себе, придерживая пальцами за подбородок и заставляя встретить его взгляд. Это отработанное движение, практически неосознанное. Тело Хадсона тает от прикосновения. Он выдыхает через нос, сглатывает и ждёт. Он чувствует, как болит душа, когда Коннор так близко. Всегда так близко и всегда вне досягаемости. — Хадди, — осторожно начинает Коннор, проводя большим пальцем по его нижней губе. — Только не говори, что ты ревнуешь. Хадсон знает, что лгать смысла нет: Коннор видит его насквозь и видел всегда. Но он также знает и о том, что они это уже проходили, этот момент в их отношениях, столько раз. Они так часто перечерчивали эту линию на песке между ними, снова и снова, так что она начала терять смысл. Что она стала настолько размытой и ломаной, что Хадсон забыл, для чего она нужна и почему она вообще здесь есть. Так что он топчется по этой воображаемой границе перед тем, как нырнуть в омут с головой: — Ты назвал его деткой. На губах Коннора проскальзывает тень улыбки. — Я всех зову деткой. Хадсон качает головой. — Нет, не зовёшь. Воздух становится плотным. — Нет, — быстро соглашается Коннор и наклоняется вперёд, так что их губы соприкасаются. — Не зову. Звук, который вырывается из горла Хадсона, можно назвать не иначе как всхлипом, особенно когда его бёдра подаются вперёд, впечатываясь в бёдра Коннора. Они это уже проходили. За исключением этого раза, когда нельзя всё списать на одиночество, алкоголь, курение, усталость или мириады других вещей, которые в любом случае являются грёбаной ложью. — Хотел бы ты услышать, что я делал это лишь для того, чтобы привлечь твоё внимание? Блять. Хадсон сглатывает. — Хочешь быть единственным, кого я зову «детка»? — спрашивает Коннор, и их носы соприкасаются. — В этом всё дело? Дело определённо в этом. А что если он просто возьмёт и скажет, что на самом деле думает? Что если он скажет Коннору, что на самом деле чувствует? Что он ревнует. Что он не хочет, чтобы тот когда-либо ещё приглашал на ужин каких-то Лео, Ларри и всех остальных, кто его не заслуживает. Что он хочет быть единственным, о ком Коннор думает в подобном ключе. Что Хадсон хочет быть тем самым счастливчиком, которому Коннор откроет потайные уголки своей души. Так что да, он ревнует. Он думает, что может признаться. Но дело не только в этом. — Ты же знаешь, как я отношусь к тебе, — шепчет он в темноту, и это признание само по себе ощущается как поцелуй. Коннор должен знать, верно? Должен. Хадсон ждёт, что Коннор отстранится, чтобы придумать отмазку, чтоб извиниться, возможно — чтобы свести всё к шутке, так чтобы она не показалась злой. Он ждёт, когда станет больно. Но больно не становится. Коннор тянется к болтающимся ключам, проворачивает их в замке и распахивает дверь. Он прижимается к губам Хадсона нежнейшим поцелуем — обещанием, приглашением, он довольно мычит в знак согласия, а затем проникает рукой прямо в грудь Хадсона, сжимает его сердце и говорит: — Может, тебе стоит показать это мне? Хадсон судорожно вдыхает, кровь устремляется по венам. Он немного откидывает голову, удерживая взгляд Коннора, просто… просто чтобы убедиться. Коннор ещё нежнее накрывает ладонью его щёку, проводя большим пальцем там, где у Шейна были бы веснушки. Он кивает. И Хадсон кивает в ответ. А затем Коннор накрывает его рот своим. Они спотыкаются в дверном проёме, едва отрывая друг от друга свои руки и рты. Черта, из-за которой Хадсон так волновался, исчезает, словно её никогда и не существовало. А может, её и правда не было — не по-настоящему, независимо оттого, сколько раз они пытались искусственно воспроизвести её. Он позволяет Коннору вести себя, мягко направляя в сторону спальни, тот стягивает через голову его рубашку и бросает по пути на пол. Хадсон снимает туфли, Коннор тянет вниз его джинсы, и молния прикусывает ткань. — Я их сейчас порву, — смеётся Коннор в губы Хадсона. Хадсон ухмыляется, опускает взгляд на застрявшую молнию. — Не стану возражать. Кому вообще нужны штаны? — Ты просто сопрёшь мои, — бормочет Коннор, наконец высвобождая ткань и опуская язычок до конца. Хадсон перехватывает контроль, заставляя Коннора пятиться назад, пока он не упирается в матрас задней частью колен. Коннор позволяет гравитации сделать своё дело, опираясь на локти и наблюдая, как Хадсон избавляется от джинсов. Сердце Хадсона колотится в ушах — он опасается, что происходящее может рассыпаться прямо у него на глазах, как во сне, если он будет наблюдать за ним чуть дольше. Но Хадсон вдыхает, облизывает губы, и Коннор всё ещё там, поверх одеяла — красивый, каким может быть только он. У него на голове спутанные кудряшки, щёки пылают розовым, на шее колотится пульс. Он проводит руками по телу, обхватывая себя через джинсы, и провалиться Хадсону на этом месте, если это не самое сексуальное, что он когда-либо видел. Хадсон наклоняется к Коннору, помогает ему снять рубашку, прижимаясь губами к каждой родинке, которую может найти. Он утыкается носом в правую грудь, ухмыляясь, поскольку знает, что Коннор боится щекотки, а затем втягивает в рот сосок. — Блять, Хадди. — Коннор запускает пальцы в волосы Хадсона и слегка дёргает. Рука Хадсона скользит между их телами, отталкивая руку Коннора. Он обхватывает ладонью его твердеющий член, самодовольно наслаждаясь звуками, которые тот издаёт. Хадсон немного отстраняется, только чтобы взглянуть на Коннора и украсть один поцелуй, а затем и второй. Он знает, что сейчас нечестно произносить то, что крутится у него на языке, особенно когда они оба в таком состоянии, одурманенные блаженством и невероятно возбужденные: — Больше никаких Ларри. Коннор прерывисто дышит, расстёгивая свои джинсы, позволяя руке Хадсона скользнуть внутрь, чтобы почувствовать кожу на коже. Он стонет, запрокидывая голову, когда большой палец Хадсона проводит по головке члена. — Конни, — шепчет он, их губы слегка соприкасаются в лёгком поцелуе в уголок рта. — Больше никаких Ларри, — соглашается Коннор, ища рот Хадсона. — Или Лео. — И других блядских букв алфавита, — ворчит Хадсон, заставляя Коннора смеяться. От этого звука пресловутые бабочки начинают порхать в животе. — Думаю, с буквой «Х» всё в порядке. Хадсон прижимается поцелуем к линии челюсти Коннора, глядя вниз, чтобы увидеть, что тот делает, желая избавить его от этих чёртовых джинсов. С губ срывается полуоформившаяся мысль о том, что на букву «Х» есть также много вариантов, и Коннор поднимает брови, мгновенно её улавливая. Он прикусывает нижнюю губу: — О, но ты же не ревнуешь тем не менее, верно? — Издевается. В ответ Хадсон дёргает штаны Коннора вместе с трусами вниз до самых пят. Тихий стон срывается с губ Коннора, он запускает руки в свои кудряшки, когда Хадсон устраивается между его колен. Он целует голень, колено, поднимается выше по бёдрам к паху. Он смотрит, как член Коннора заинтересованно дёргается, а бледно-розовая головка сочится прекамом. — Не дразнись, Хадди. Хадсон улыбается, слишком сильно наслаждаясь звуком голоса Коннора, звучащим в нём отчаянием — словно тот хотел этого так же долго, как и он сам. Это что-то настоящее. Что-то, принадлежащее им. — Я тебя понял, Конни. Он прижимается новым поцелуем к тазовой косточке перед тем, как взять член в рот. Хадсон не теряет времени даром, наслаждаясь моментом, словно он может утечь сквозь пальцы. У них будет время; та линия на песке стёрта, уничтожена, им больше никогда не придётся чертить её снова. Они ещё наверстают упущенные моменты, не случившиеся прикосновения, слишком поспешные поцелуи — но сейчас Хадсон просто хочет сделать так, чтобы Коннор кончил. Он берёт член глубоко, игнорируя рвотный рефлекс, и мычит, когда Коннор вскидывает бёдра наверх. Он проводит руками по бёдрам Коннора, закидывает одну ногу себе на плечи. Другой рукой он обхватывает яйца, перекатывает их в ладони, подстраиваясь под ритм своего рта и слушает, что сообщает ему тело Коннора. — Блять, — выдыхает Коннор и зарывается рукой в волосы Хадсона. — Блять, детка. Хадсон стонет, наслаждаясь ласковым обращением из уст Коннора; он не шутил, когда намекнул, что хочет быть единственным, к кому Коннор обращается подобным образом. И ему плевать, как собственнически это звучит. Он отстраняется, заменяет рот ладонью, и Коннор вздрагивает от этой перемены. Хадсон хочет сместиться выше, хочет целовать Коннора, когда тот потеряет контроль, хочет прочувствовать каждый момент. Он оставляет поцелуй на животе, рядом с дорожкой волос, и глотает стоны Коннора, когда их губы соприкасаются. — Близко? Коннор кивает, вбиваясь бёдрами в его кулак. — Такой красивый, — шепчет Хадсон в его губы, ныряя языком в рот и углубляя поцелуй, как раз когда Коннор срывается. Он чувствует, как тот дрожит и выплёскивается на его пальцы, и Хадсон помогает ему пережить оргазм. Всё это слишком: думать о том, как голос Коннора отличается от Ильи; как он уже подсел на то, чтобы слушать тихие звуки, всхлипы и учащающееся дыхание; как Коннор одними губами выстанывает его имя. У Хадсона стоит до боли, и Коннор больше не оставляет это без внимания. Он переворачивает их, снимает трусы Хадсона и отбрасывает в сторону. Из горла вырывается хрип, когда Коннор обхватывает ствол в кулак и проводит вниз до основания — у него кольца на пальцах, и контраст прохладного металла с тёплой кожей почти толкает его за грань. — Это не продлится долго, — задушенно говорит он. — Хорошо, — отвечает Коннор, и его голос льётся как мёд. Он оставляет поцелуй на татуировке на бедре Хадсона. — И не надо. А затем Коннор посасывает головку перед тем, как взять член в рот целиком. Хадсон закрывает глаза руками, словно это поможет ему сосредоточиться и не потеряться в этом ощущении. Но Коннор что-то вытворяет своим языком в нижней части головки, и Хадсон тут же хватает его волосы в кулак, кончая. Коннор глотает всё до последней капли, отстраняется и покрывает бёдра Хадсона поцелуями. Единственное, что вырывает его из посторгазменной неги, — это как Коннор внезапно прихватывает кожу зубами. — Хочешь оставить на мне отметины? — бормочет Хадсон. Коннор улыбается, отстраняясь — и это как-то мило, интимно и очень по-его. — Возможно. Хадсон мычит, выпрямляясь, когда Коннор уходит в ванную, возвращается с тёплым влажным полотенцем и приводит их обоих в порядок. Он смотрит на пол в поисках своих трусов, но как только находит их, Коннор берёт его за запястье. — Останься, — сжимает он пальцы. Хадсон улыбается, наклоняясь, чтобы оставить лёгкий поцелуй на его губах. И остаётся.

***

Наступает тихое и уютное утро. Хадсону требуется несколько мгновений, чтобы понять, что происходит. Он дома у Коннора, но не в гостевой комнате и определённо не на диване. Он вытягивает ноги и задевает лодыжками… оу. Он поворачивает голову, немного щурясь от проникающего сквозь занавески солнца, в лучах которого кудряшки Коннора отливают золотом. Тот ещё спит лицом к нему, одна рука под подушкой, другая обнимает Хадсона за нижнюю часть спины. Это определённо не первый раз, когда они проснулись вместе, но этот ощущается осознанным, намеренным — их. Хадсон подползает чуть ближе, оставляет лёгкий поцелуй на переносице Коннора. Он осторожно поднимает руку, стараясь не разбудить, и пропускает несколько прядей сквозь пальцы. Коннор пахнет остатками одеколона, мятным лосьоном для лица и чем-то чисто своим. Грудь Хадсона сжимается, и он зажмуривается, пытаясь продышать кучу эмоций, крутящихся в груди, словно в стиральной машине. Коннор шевелится, придвигается ближе, но не просыпается. Хадсон обнимает его поперёк талии, прижимается к его груди и впечатывается носом и губами в плечо Коннора перед тем, как снова провалиться в сон.

***

Когда Хадсон просыпается во второй раз, он не собирается притворяться, что не провёл некоторое время, обнимая Коннора, просто потому что мог. Просто потому что хочет запомнить, как это ощущается, и выжечь у себя на сердце. Когда Хадсон наконец отрывает себя от Коннора, он идёт на кухню, чтобы сварить кофе, где Коннор и находит его спустя час. Хадсон опирается на кухонный островок, пожирая Коннора глазами. Тот в чёрном трико, без рубашки, кудряшки растрёпаны. Лёгкая улыбка трогает губы Хадсона, когда он пересчитывает родинки, пытаясь отвлечься от того, чтобы прямо сейчас наброситься на Коннора с поцелуями. Тот выглядит так, будто с трудом пытается проснуться, зевает и трёт один глаз. Он подходит к Хадсону, льнёт к его боку. Хадсон выпускает лёгкий смешок, ставит чашку, которую держал в руках, чтобы не пролить кофе. Он обнимает Коннора за талию, прижимается носом и губами к его волосам. Коннор мычит: — Я думал, ты ушёл. Его голос ещё хриплый ото сна, и это отдаётся болью в груди Хадсона. — Как будто я бы мог быть где-то ещё. Коннор приподнимает уголки губ в улыбке, и пальцы Хадсона поигрывают с завязками его штанов. — Я сварил кофе, будешь? Коннор кивает, отстраняясь лишь для того, чтобы Хадсон мог взять вторую кружку из шкафчика. Он ощущает на себе взгляд, когда передвигается по кухне, зная что где находится как свои пять пальцев. Он снова берёт свою кружку, делает небольшой глоток, а Коннор добавляет немного безлактозных сливок в свой кофе перед тем, как тоже отхлебнуть. На кухне тихо, но уютно, и Хадсон лениво запускает пальцы в волосы Коннора, пока тот просыпается. Наступает тот самый момент, когда Коннор поворачивает голову, чтобы смотреть на него, словно впитывая его присутствие даже несмотря на то, что Хадсон зависает в ЛА, в его доме, уже около недели. Скоро ему придётся уехать, чтобы заняться индивидуальными проектами, о которых он мечтал. Но не прямо сейчас. Он сдержанно улыбается Коннору, и тот приближается к нему, когда замечает это. Он мягко прижимает Хадсона обратно к кухонному островку, их носы касаются друг друга в нежном «заячьем» поцелуе. — То, что ты говорил ночью, правда? Хадсон сказал многое; он даже не просит уточнений. — Да, каждое слово, — шепчет он с улыбкой. — Даже то, чего я не произнёс вслух. Они оба думают об этом — Хадсон видит тепло в синеве глаз Коннора, когда тот ухмыляется. Он больше не может удержаться от того, чтобы поцеловать его. Хадсон накрывает ладонью его щёку и наклоняется, прикусывая нижнюю губу, прежде чем затянуть его в долгий и невероятно интимный поцелуй. Он чувствует, как то же самое тепло разливается внутри его грудной клетки, заполняя его до краёв — как будто это всё, что ему нужно. Они прерывают поцелуй лишь для того, чтобы вдохнуть, и руки Коннора скользят по рубашке Хадсона и ныряют под неё, чтобы почувствовать кожу боков. Хадсон вздрагивает, их лбы прижимаются друг к другу. — Позавтракаем? — спрашивает Коннор. Он кивает, но подталкивает Коннора к кухонному островку. Он сам приготовит им импровизированные сэндвичи с яичницей-болтуньей из того, что найдётся на кухне. Хадсон наклоняется, чтобы оставить поцелуй на Купидоновом изгибе губ, а затем… Он выдвигает для Коннора стул перед тем, как начать.