Сын Кумы

      Гьюки спал. Не так, как спят люди — сном без сновидений, с забытьём и тишиной. Гьюки дремал веками, чувствуя мир сквозь чакру своего носителя, сквозь удары сердца Би, сквозь ритм его рэпа и бой с врагами. Восьмихвостый бык-осьминог. Демон, которого боялись. Демон, который давно перестал враждовать с человеком. Би был хорошим сосудом. Сильным. Верным. Почти другом. Но в ту ночь Гьюки проснулся. Не от удара. Не от крика. От тишины. «Курама» — мысль пронзила сознание, как молния. Он не слышал брата тысячу лет. Девятихвостый всегда был рядом — где-то на грани восприятия, рычащий, злой, вечно недовольный. Их связь была слабой, но она была. Чакра биджу перекликалась через океаны и горы. И вот она пропала. Нет. Не пропала. Она стала... другой. «Курама, ты слышишь меня?» Тишина. А потом — голос. Слабый, надломленный, как струна, которая вот-вот лопнет. «Гьюки...» — *Что с тобой? Ты никогда не был таким тихим. «Не я. Мальчик». — *Мальчик? Твой сосуд? «Да. Ему семь лет. Они... они сломали его. Его разум закрылся. Он не чувствует боли. Не чувствует страха. Не чувствует ничего. Я внутри него — как в тюрьме из ваты. Он есть, но его нет». Гьюки почувствовал, как внутри него закипает древняя ярость. Не на людей — на то, что люди сделали с братом. — *Где ты? «Коноха. Приют. Они называют меня... ошибкой». Гьюки замолчал. Он чувствовал чакру Курамы — далеко, за горами, за лесами, в Деревне, Скрытой Листвой. И чувствовал рядом с ним другую чакру — маленькую, слабую, почти погасшую. Чакру ребёнка. Ребёнка, который перестал быть человеком. — *Би, — позвал он. Киллер Би дремал в своей комнате в Кумогакуре. Открыл глаза. — *Чё, братан? — *Я должен тебе кое-что сказать. Би сел на кровати. Восьмихвостый не будил его среди ночи просто так. — *Вали. — *Курама. Девятихвостый. Его сосуд — мальчик семи лет — умирает. — *Как умирает? Его убили? — *Нет. Его сломали. Жители Конохи ненавидят его. Родители бросили. Он живёт в приюте, и его разум закрылся, чтобы не чувствовать боли. Он пуст. Скоро от него ничего не останется. Би нахмурился. — *И чё ты хочешь, чтобы я сделал? — *Забери его. Тишина. — *Ты ёбнулся, братан? Это джинчурики Девятихвостого. Если я его заберу, начнётся война. — *Если ты его не заберёшь — он умрёт. Ты хочешь, чтобы ребёнок умер, потому что взрослые испугались войны? Би почесал затылок. — *И куда я его дену? — *Сюда. В Кумогакуре. Ты будешь его учить. Я буду говорить с Курамой. Мы сделаем из него человека. — *А Райкаге? — *Скажешь ему правду. Или не скажешь. Я не знаю. Но мальчика надо спасать. Сейчас. Би встал, надел куртку, повесил мечи за спину. — *Ты уверен, братан? — *Курама никогда не просил о помощи. Ни разу за тысячу лет. Если он просит — значит, конец близок. Би вышел из комнаты. — *Тогда валим в Коноху. «Би» — сказал Гьюки. — *Ась? «Спасибо». — *Не благодари, братан. Я не тебя спасаю. Я пацана. Которого родители должны были любить, а заперли в клетке. Би исчез в ночи. А где-то в Конохе, в холодном приюте, семилетний мальчик с пустыми глазами сидел на подоконнике и смотрел на луну. — *Курама, — прошептал он. «Да, малыш?» — *Мне холодно. Лис внутри него завыл. Беззвучно. Бессильно. «Я знаю. Потерпи. Кто-то идёт». — *Кто? «Тот, кто нас услышал». Наруто не понял. Но впервые за долгое время ему показалось, что пустота внутри стала чуточку меньше. Не потому что стало тепло. А потому что кто-то шёл.