Идеалист

      Аль-Хайтам всегда считал, что Истина постигается методом бесконечных проб и ошибок, постоянного анализа, постоянных размышлений и, конечно, подвержения сомнению абсолютно любой поступающей информации. Разумеется, это не значит, что нельзя верить вообще ни во что. Во всяком случае, небо – синее, и это не подлежит сомнению. А вот что касается менее очевидных вещей…       Даже смешно, насколько некоторые люди полагаются на Акашу. Она не врет (почти никогда) – это факт, но человек, почти с рождения привыкший получать любую информацию в тот же миг, как только об этом подумал, в конечном итоге утрачивает способность критически мыслить. Да и, кажется, мыслить в целом. Ведь анализ – это основа любой мыслительной деятельности, а Хайтаму начинает казаться, что все эти источники информации вроде той же Акаши или капсул знаний просто в конце концов отключают мозг пользователя. Или, во всяком случае, снижают его активность до совершенно критических значений. Разумеется, об этом говорили Мудрецы, предупреждали, но кто их будет слушать?       И даже книги постепенно становятся не то что менее популярными, но вообще бесполезными. Некоторые личности в его окружении даже критически отзываются о них, ссылаясь на субъективщину и «лишнюю» информацию в них. Однако с такими личностями Хайтам никогда не горел желанием общаться.       Да и вообще общаться с кем-либо.       Большинство людей просто невероятные идиоты. Настолько, что тратить на них время нет никакого смысла. И даже если это всеобщее мнение о «гениальности» и «оторванности от мира» хоть немного превосходящих их умом индивидов все еще существует, пользуется огромной популярностью и прогрессирует в какие-то нереалистичные теории, аль-Хайтам никогда не считал его хоть сколько-нибудь оправданным. Но некоторым и вправду не дано добраться до Истины, сколько ни бейся. И проблема не совсем в гениальности или ее отсутствии, а по большей части в том, что из-за этого мнения не-гении лишаются вообще любой мотивации на саморазвитие.       Поэтому Мудрость в Акаше такими темпами скоро превратится в Глупость.       Поэтому даже сейчас, даже имея такие технологии под боком, нельзя отключать мозг ни на секунду.       Поэтому он и поступил в Академию.       А теперь, сидя в библиотеке, читает то, что и без того знает. Нет, конечно, эту книгу он открыл первый раз в жизни, просто информация в ней настолько очевидна, что он даже начинает задумываться, действительно ли это писал ученый, а не какой-нибудь школьник из Пустыни.       Хотя… какой там процент образования среди ее жителей?       Нет, не настолько сейчас эта информация важна, чтобы спрашивать Акашу. Это его и отличает от большинства – умение контролировать мысли и жажду немедленного знания. Потому что когда в мозг поступает слишком много информации, он просто не справляется с объемами, и большая ее часть забывается в ту же секунду. Ненужная информация – тем более.       Люди иногда забывают об этом свойстве мозга, пропуская ежедневно через него такие потоки информации, что она в итоге уходит в никуда. И ради чего тогда все это делается?       Аль-Хайтам только усмехается собственным мыслям, рассеянно глядя на текст. Еще какое-то время размышляет обо всем этом, пока из мыслей его не вырывает чей-то бодрый, даже слишком, голос:       – Я тебя раньше не видел. Ты первый год здесь, да?       От этого голоса сквозит невыносимой радостью жизни.       Не то, чтобы Хайтам жизнь как таковую ненавидит, просто тратить энергию на разговоры с незнакомцем – не рационально.       Он просто кивает в ответ, даже не потрудившись поднять взгляд.       – Уже познакомился с кем-нибудь?       Какой настырный, однако.       – Нет, – сухо отвечает он, но в книгу глядеть больше не хочет. Все же, нормам приличия его учили. Да и… ну действительно, это же Академия! Сюда идиотам входа нет, так почему бы не попытаться наладить какой-никакой контакт?       Взгляд на собеседника он наконец поднимает. Сразу же натыкается на такое жизнерадостное лицо, что аж зубы сводит. На него смотрит вполне себе недурной внешности блондин, улыбается, сверкает какими-то кровавыми радужками. Аль-Хайтам даже замечает бледные веснушки на чужих щеках, пару мелких косичек в волосах и…       А в чем вообще проблема?..       Почему?..       Ощущение отчего-то какое-то странное. Обыкновенный студент ведь, немного наглый, но не какой-то выдающийся. Наверное. Хайтам вообще первый раз его видит, но ощущает какое-то не совсем понятное чувство где-то в грудной клетке, как будто бы смотришь на Мудреца или там выдающегося ученого. А еще такое же чувство вызывали прочитанные в детстве книги – тогда информация, содержащаяся в них, казалась чем-то необыкновенным и вызывала неподдельный детский восторг. Но сейчас-то он давно не ребенок.       И в чем причина? И, главное, смысл – восхищаться (наверное, это самое подходящее слово) чем-то настолько обычным? Это просто студент. И все. Даже не какой-то популярный или хотя бы чересчур гениальный. Обычный.       Но наглый.       – Я Кавех, – говорит он в конце концов и склоняет голову набок, заглядывая в глаза. Хайтаму на мгновение видится в этом взгляде что-то нехорошее, однако видение мигом рассеивается, разбивается о лучезарную улыбку собеседника. – Кшахревар, – называет даршан.       Хайтам хмыкает и представляется в ответ:       – Аль-Хайтам, Хараватат.       Может, теперь он отстанет?..

***

      Но он, разумеется, не отстал. Ни на следующий день, ни на следующий.       И всякий раз ловил Хайтама в библиотеке, потому что шанс встретиться в коридорах Академии оказался слишком мал. Хотя Хайтам предпочел бы вообще его не встречать. Потому что быстро понял, что никакой нормальной коммуникации с ним не выйдет.       Кавех слишком… вообще слишком. Слишком эмоциональный, слишком жизнерадостный, чересчур настырный и разговорчивый. И даже привычным холодом от него отделаться не получалось. Хотя не то чтобы Хайтам это специально – просто по-другому не выходит. Зачем напрягаться и подключать коммуникативные навыки ради бессмысленных разговоров о настроении, погоде и всем подобном?       Как будто бы у студентов Академии нет действительно важных тем для обсуждения. А с ним даже о лингвистике или рунах не поговоришь – даршан не тот. Что он может знать об этом?       Но Кавех, вероятно, так не думает. И потому говорит об… искусстве. Только мельком, однако Хайтам запоминает сразу – чувство прекрасного у него есть. Вопрос только, зачем?       Это тоже не очень рационально – думать не о содержании рун, а о их внешней привлекательности. Действительно глупо, хотя архитектору простительно в некотором роде. Не читать же он их собрался в самом деле.       Наверное, имеет смысл быть с ним немного попроще.       Может, искусство – это тоже серьезная вещь, если смотреть на нее как на науку. Например… хотели ли древние строители что-то донести потомкам через определенную форму или дизайн гробниц?..       Аль-Хайтам усмехается.       Это даже почти забавно.       – Чего смешного?.. – недоумевает Кавех, когда эту усмешку замечает. Прерывается на полуслове, явно обиженный тем, что все это время его не очень-то внимательно слушали.       – Ничего, – отмахивается Хайтам.       И все же… зачем он продолжает? Зачем продолжает терпеть чужую компанию и из раза в раз возвращаться сюда, зная, что непременно встретит здесь его? Хайтам же не хочет общаться.       Но, разумеется, этому есть рациональное объяснение.       Почти что исследование. Выяснить, почему, несмотря на совершенно пустое содержание беседы, сердце бьется быстрее обычного.

***

      – Она же построена по принципу бессмертия, как луч солнца. Это же очевидно, да? – говорит Кавех во время очередной беседы в библиотеке. – Форма пирамиды его гробницы – это не случайность, а символизм. Помнишь, тот луч, как бы соединяющий две вершины пирамид? Я вот думаю… почему именно так? Зачем вторая пирамида, она же смотрит вниз, как бы… не дает этому лучу устремиться вверх, к бессмертию. Ради этого форма пирамиды существует. Потому что «Дешрет будет жив, пока светит Ра» и все в таком роде…       – Ты это к чему? – спрашивает Хайтам, честно не совсем понимая ход его мыслей. Хоть и по своему обыкновению он анализирует каждое слово Кавеха, но все равно в сущности, какая разница, как там хоронили Дешрета?       – Я думаю, связано ли это с его запретными знаниями. Как будто бы… вторая пирамида, та, что смотрит вниз, как бы… не дает ему обрести бессмертие. Это выглядит как наказание!       – Он ведь пошел против Небесного порядка, – отвечает Хайтам. – Вполне себе закономерно.       – Да, но… – Кавех вдруг осекается. Как-то резко замолкает и вроде бы не планирует продолжать.       Но Хайтаму теперь действительно интересно.       Кавех – не один из тех идиотов. Если даже, скрепя сердце, допустить осмысленность той теории о «гениях» и «не гениях», то по градации от полного идиота до гения, Кавех, все же, ближе ко второму. Потому что встретить в Академии идиота решительно невозможно, а вот не сойтись в гениальности – очень просто. Но пока… пока они думают о разных вещах, почвы для дискуссии нет. А значит, можно просто слушать.       Хайтаму действительно интересны его мысли.       – Что? – уточняет он.       И Кавех, набрав в грудь побольше воздуха, все же говорит:       – Он любил Набу Маликату – ту из трех богов, если помнишь… – Конечно, Хайтам помнит! Это же базовая история Пустыни, о которой даже в Акаше информации столько, что даже нет смысла искать ее специально. – Ну и после ее смерти построил Вечный оазис как кладбище для нее…       А Хайтам все еще не понимает, к чему он клонит.       Кавех продолжает:       – Это очень похоже на мою историю. Богиня пожертвовала собой ради Дешрета, а мой отец погиб по моей вине, и… Даже если ничего уже не исправить, даже если поздно просить прощения… Я даже не знаю, есть ли в этом смысл, но… Я бы хотел тоже что-нибудь построить для него. Что-нибудь настолько же прекрасное.       Вот теперь Хайтам понимает. Спрашивает:       – Поэтому Кшахревар?..       Кавех слегка мнется, но отвечает:       – Не только. Тут мама училась. Она была хорошим архитектором, но после смерти отца… даже рисовать больше не может, и… – Он резко замолкает.       И вообще больше ничего не говорит.

***

      – Привет.       Вот эта книга уже интереснее. От нее даже жалко отрываться, чтобы взглянуть на Кавеха. Поэтому аль-Хайтам просто кивает.       – Не двигайся, – говорит Кавех, однако, и Хайтам не совсем понимает, зачем, но так даже лучше.       Кавех садится напротив, шуршит чем-то, а Хайтам ловит себя на том, что читает одну и ту же строчку уже третий раз. Поэтому он поднимает взгляд. На чужом лице замечает какую-то хитрую улыбку, но книгу не убирает. Смотрит поверх нее, как Кавех рисует что-то в блокноте – быстрыми движениями, как будто набросок. Потом размах кисти становится чуть меньше, а движения – спокойнее. Улыбка медленно сползает с лица, оставляя только полностью сосредоточенное выражение. Он хмурит брови, закусывает губу, щурится, вглядываясь в рисунок и в конце концов резким движением вырывает лист.       – Держи, – говорит он, протягивая Хайтаму получившийся рисунок.       Тот берет, откладывая наконец книгу, смотрит и узнает себя. Как будто глядит в зеркало – вполне похоже. В той же позе, с той же книгой, и даже выражение собственного лица угадывает – наверное, он правда выглядел так. Смотрел не в книгу, а на Кавеха, и он это уловил и срисовал именно так. Получилось, как будто рисунок смотрит на него собственными глазами.       – И зачем? – спрашивает аль-Хайтам, кладя рисунок на стол прямо перед собой.       Потом переводит взгляд на Кавеха и замечает, что улыбка вернулась.       – Мне еще с первой встречи хотелось тебя нарисовать, – отвечает он. – У меня вообще не очень люди получаются… – Он вдруг усмехается. – Но будь ты зданием, то только каким-нибудь совершенно невероятным. Как… ну… Храм Сурастаны? Или что-то более практичное, как Академия. Мне нравится сочетание красоты и практичности в архитектуре. Таким зданием всегда будут восхищаться.       Аль-Хайтам только хмыкает в ответ.       – Мы сейчас точно об архитектуре говорим?       Кавех улыбается.       – Не совсем. С людьми тоже самое – если человек красив и внешне, и внутренне, он мне нравится.       – А мне вообще люди не нравятся, – бурчит Хайтам, снова хватаясь за книгу.       Вот вроде бы беседу они закончили, а Кавех почему-то все не уходит. Сидит на месте, но ничего не говорит. Долго.       Хайтам успевает прочитать три страницы, когда он наконец подает голос:       – Я тоже?..       – В смысле? – спрашивает Хайтам.       Кавех слегка мнется.       – Тебе не нравлюсь.       Так вот, в чем дело.       Хайтам вздыхает.       – Я не это имел в виду. Просто есть люди совершенно невозможные. И общаться с ними невозможно. Но если человек хоть что-то из себя представляет, с ним есть смысл разговаривать.       Но вместо ответа Кавех почему-то спрашивает:       – У тебя есть планы после занятий?       – Пойти домой, – говорит Хайтам.       Снова глядит на Кавеха – и тот заметно приободряется.       – Не хочешь прогуляться? За городом красиво, особенно вечером.       Он кивает. Сам не знает, зачем.

***

      Солнце уже садится, а они только вышли из Академии. А Хайтам даже не потрудился спросить, куда именно и насколько далеко придется идти.       Но Кавех просто идет вперед, через весь город, минуя главные ворота – в джунгли.       – Мы ненадолго, – в конце концов говорит он. – Хочу одно место показать, успеем домой до темноты.       – Что за место? – спрашивает Хайтам, но ответа не получает.       В полном молчании они доходят до подвесного моста. Вода внизу сияет под золотыми лучами заходящего солнца, но почему-то Хайтам ничего по этому поводу не ощущает. Хотя смотрит на Кавеха, а он – в воду, улыбаясь.       И если в реке Хайтам красоты не видит, то это же солнце так переливается в чужих волосах, что вот это кажется даже эстетически привлекательным. Может, это потому что он никогда не интересовался природой, но… разве люди – не часть природы? В таком случае, почему?..       – Смотри, водопад, – говорит Кавех, и в его голосе слышатся нотки какой-то детской радости.       И Хайтам честно смотрит на водопад, который видел столько раз, что он уже не вызывает не то, что восхищения, но даже какого-либо эмоционального отклика. Когда он в детстве гулял здесь с бабушкой, она точно так же, улыбаясь, указывала на этот водопад. Смотрела на лесную чащу, находила красоту в каждом цветке и в каждом камне, в каждом брызге разбивающихся о гладь реки капель, в каждом лучике солнца, а Хайтам поначалу честно пытался найти в этом всем хоть какой-то смысл. Думал о том, какие есть у этих цветов полезные свойства или в какое время суток в этой чаще появляются особенно враждебные плесенники, но чтобы просто смотреть на воду…       – Ты первый раз его видишь? – спрашивает он с явным сарказмом.       Кавех его, кажется, не совсем улавливает.       – Нет конечно! Но разве… разве природа Тейвата не прекрасна? Многие художники, музыканты, да те же архитекторы вдохновляются ей. Искусство – это про способность видеть красоту вокруг, разве нет?       Хайтам только хмыкает.       – Я далек от искусства.       Мост слегка шатается под ногами, и было бы логично пройти его как можно быстрее, но Кавех зачем-то останавливается прямо посередине. Хватается руками за плетеные бортики и глядит вниз – как вода ударяется о камни, пенится и брызжет в лицо редкими каплями. Пахнет влагой.       – Аккуратно, – предупреждает Хайтам, однако, разумеется, кто его будет слушать?       Кавех опасно свешивается вниз. Не настолько, чтобы упасть, но как раз настолько, чтобы академическая беретка полетела вниз.       – Ой, – говорит он и тут же почему-то заходится смехом.       Хайтам наблюдает, как беретка плывет себе вдоль реки, пока ее не прибивает потоками водопада ко дну. Даже не достать теперь.       Он вздыхает.       – Я же говорил, – бурчит Хайтам.       А Кавех только поворачивается к нему лицом, не переставая сиять ни на мгновение, и солнце светит ему в глаза. Красные радужки оттого кажутся похожими на драгоценные камни.       – Ну и что? – усмехается он. Потом подходит ближе и небрежным движением руки стаскивает беретку с головы Хайтама. Даже не держит ее, и она летит вниз, но, спасибо Архонтам, на деревянные доски моста.       Ровно на мгновение чужие пальцы задерживаются на волосах, и то странное чувство возвращается. Необъяснимое восхищение, кажется, тотальной глупостью. Но чтобы слова «восхищение» и «глупость» стояли в одном предложении…       Его хватают за руку раньше, чем он успевает даже подумать о том, чтобы беретку поднять, и тащат прочь с моста – еще дальше в лес.       Странное чувство становится только сильнее, однако Хайтам уже вполне свыкся с ним.       – Подожди, – говорит он. – Там лагерь пустынников.       Раньше там было какое-то городское строение, однако вскоре перестало использоваться, и его заняли эти бесцельно шатающиеся по джунглям бывшие телохранители и просто жаждущие приключений воины из Пустыни. Все бы ничего, однако пустынные жители отличаются особой враждебностью по отношению к студентам Академии. Должно быть, из-за некой зависти, но тут с ними аль-Хайтам даже может согласиться – а откуда еще та теория о «гениях» могла взяться? Есть же люди просто глупые, имеющие множество возможностей для саморазвития, образования и достижения в конечном итоге Истины, но из-за этой же глупости не пользующиеся этими возможностями. А есть жители пустыни, которым в Академию вход закрыт, однако не все же из них – идиоты?       Как-то бабушка рассказывала, что знала одну пустынницу, с самого детства стремящуюся к знаниям, однако происхождение заставило ее бросить книги, бросить все попытки начать образование и в конце концов уйти с головой в боевые искусства. И что с ней сейчас, интересно? Наверное, так и бегает по Пустыне, сражаясь с другими племенами за ресурсы.       Аль-Хайтам даже благодарен Архонтам за свое городское происхождение. Да и джунгли ему ближе, чем бескрайние пески…       – Мы туда не пойдем, нам наверх, – говорит Кавех.       – В гору? – ужасается Хайтам, однако покорно идет следом.

***

      Гора не очень высокая, но с нее отлично видно джунгли, реки и склоны, утопающие в листве. Солнце садится окончательно, и лес погружается в сумерки – до темноты, все же, не успели. Однако вдали свет, исходящий от леса Мотийимы, кажется еще ярче. И синева этих огромных, похожих на деревья, грибов отдает какой-то таинственностью. Флуоресцентная флора – такое в Тейвате не редкость, и аль-Хайтам в детстве любил зачитываться энциклопедиями и, несмотря на крайне малое количество информации об Инадзуме, лес Тиндзю на редких фотографиях со своими светящимися цветами и блуждающими, словно на кладбище, огнями, вызывал какой-то необъяснимый трепет в груди.       Но тогда ему было около семи лет, а теперь чувство прекрасного совершенно атрофировалось.       – Видишь вон тот холм? – говорит Кавех, подходя к самому краю, туда, где склон становится круче, и показывает пальцем куда-то в чащу.       В сумерках видно плохо, однако Хайтам глядит туда, куда ему показывают, и кивает.       Кавех продолжает:       – Я думаю, что это отличное место для строительства чего-нибудь… необыкновенного. На склоне горы, вокруг скалы – внизу река, видно лес Мотийимы и кругом водопады. Ландшафт, правда, сложный, но можно что-нибудь придумать, мне кажется, сюда отлично впишется что-то вроде маленького дворца…       – Да, наверное, – соглашается Хайтам.       А сам действительно не понимает, что такого в этих скалах? Еще и ландшафт не практичный: слишком далеко от города, чтобы быть его частью, слишком близко, чтобы быть чем-то отдельным. И зачем тогда такому проекту вообще существовать?       Все как-то нерационально. Вообще поведение Кавеха в целом какое-то странное. Нелогичное.       Когда любой другой человек отшатнулся бы, испугался, разозлился на его холодность, плюнул бы в лицо, обиженный высокомерием, Кавех почему-то остался. Остался и прицепился намертво.       Потащил его в лес ночью, чтобы показать… что? Скалы? Реку?       В чем вообще смысл? Он бы мог просто сказать, где конкретно хочет что-то там построить. Зачем надо было обязательно идти сюда?..       А Кавех тем временем падает на траву, свешивая ноги вниз. Поднимает голову и глядит в небо, где луна соседствует с Селестией, а звезды напоминают блуждающие огни в Инадзуме. И сам кажется на их фоне чем-то нелогичным, но вполне себе… красивым.       Да, наверное, с этой мыслью вполне можно смириться. Зачем искать логику там, где ее изначально не было? Пустая трата энергии, как и, кажется, вся эта прогулка.       Но тем не менее, Хайтам садится рядом.       – И еще кое-что, – говорит Кавех, придвигаясь ближе, чтобы заглянуть ему в глаза.       – Что? – спрашивает Хайтам, но вопроса почему-то в его тоне не звучит. Просто как констатация. Просто, чтобы не молчать.       Кавех выдыхает.       – Ты мне нравишься. Как человек. В Академии про тебя много говорят. Что ты слишком умный для первогодки, а кто-то считает тебя настоящим гением. Но отзываются о тебе нехорошо. Говорят, что ты высокомерный эгоист, никого вокруг не замечаешь, с людьми общаться не умеешь, но… они ведь даже не пытались узнать тебя лучше. Я поэтому тогда и подошел – мне стало интересно, правда это или нет. Оказалось, что ты ведь совсем не такой, как говорят. Да, в тебе это все есть, и это заметно сразу же, но на самом деле ты не такой. Я же вижу, как ты на меня смотришь. Тебе не все равно! И… если бы это было так, ты бы даже не согласился пойти сюда.       И даже… ответить нечего.       Кто ж знал, что он заметит?.. Да, конечно, слухи, которые о нем ходят в Академии, абсолютно правдивы, настолько, что Хайтам даже не пытался подвергать их сомнению. В общем, на чужое мнение ему всегда было плевать, но раз уж сформировался такой образ, то поддерживать его не составляет труда.       Но чтобы кто-то через этот образ прорвался…       Хайтам в ответ только усмехается. Коротко кивает.       Кавех спрашивает:       – Можно я сейчас кое-что сделаю?       Вот теперь Хайтам удивляется. Вопросом на вопрос:       – Что именно?       – Ты сначала пообещай, что сразу забудешь об этом.       – Ничего не могу обещать, – выдает Хайтам. – Особенно когда ты говоришь такие подозрительные вещи.       Но все же, Хайтам догадывается. И сам же этой догадке ужасается. Потому что она просто не может быть правдивой, но что-то глубоко внутри, какие-то остатки зачерствевшей души, хотят верить в истинность.       И сердце снова начинает биться чаще.       – Ничего ужасного, – отвечает Кавех.       Хайтам только плечами пожимает и говорит:       – Ладно.       И сердце окончательно превращается в отбойный молоток, когда Кавех оказывается слишком близко, чтобы это как-то рационализировать. А потом все замирает, когда на губах ощущается тепло. Слишком невинно, чтобы считаться настоящим поцелуем, но все равно чересчур волнительно. Кровь пульсирует где-то в затылке.       То странное чувство… теперь оно достигает пика, но больше не пугает, не кажется бессмысленным и нелогичным. Наоборот – хочется, чтобы оно захлестнуло с головой. Хочется раствориться в нем насовсем и не искать больше ни логики, ни причин, ни объяснений.       Это заканчивается быстро, и Кавех отстраняется резко, поджав губы и опустив взгляд. Хочет отодвинуться, но Хайтам не дает, не отпускает, притягивая обратно и снова целует – чуть напористее, но все равно неумело. Он никогда никого не целовал до этого. И не знал, насколько это… хорошо.       Он мертвой хваткой вцепляется Кавеху в плечо, так, что ткань рубашки почти трещит, а вторую руку запускает ему в волосы. Думает, что во всем этом совершенно нет смысла, но…       Плевать.       Хайтам отлипает от него нехотя, но увидеть его лицо теперь интересно. И он смотрит, как его выражение с абсолютно ошеломленного сменяется на неуверенную, но явно счастливую улыбку.

***

      Нейробиология… Психофизиология…       С этой точки зрения то, что аль-Хайтам чувствует, вполне оправдано. Акаша выдала целый список этих «оправданий» с научной точки зрения – от биохимии и влияния гормонов до нейронауки об активации определенных областей мозга. И все это даже придает смысл тем вещам, в которых Хайтам изначально его не видел.       Однако он слишком зациклился на поиске этого самого смысла. Настолько, что даже половину лекций пропустил мимо ушей. Вот и не аргумент ли это в пользу того, что чувства только мешают процессу обучения?       Он никогда не понимал тех студентов, которые ставили общение друг с другом выше обязанности слушать на лекциях. Считал, что такими темпами они ничего в жизни не добьются, а все их «образование» закончится на бесцельном просиживании штанов. А теперь, когда Хайтам сам оказался в ситуации, когда собственные чувства кажутся важнее всего на свете, он даже может их понять.       Но это же не значит, что он опустился до их уровня?       Он же не планирует в долгосрочной перспективе ставить Кавеха выше учебы?..       Все же, он тоже студент, поэтому должен понять. Сам Кавех тоже не будет жертвовать образованием ради него, если он, конечно, не полный кретин. Так что… наверное, получится просто мирно сосуществовать, даже зная об этих чувствах и о том, что Кавех, кажется, испытывает то же самое. Но раз уж они друг друга поняли, значит, все может вернуться в привычное русло. Это же ничего не изменило.       Да, как выяснилось, смысл в этом всем был, но не такой глобальный, чтобы придавать ему какое-то особое значение. Просто теперь у него появился человек, общение с которым чуть приятнее, чем с другими. И учитывая, что эта планка у Хайтама довольно высокая, то Кавеху даже повезло попасть в этот узкий круг людей, которых Хайтам в состоянии терпеть.       А все эти гормональные всплески, все же, в его возрасте вполне нормальны. Лишь бы не мешали и все. А то Хайтам знает такие тяжелые случаи, что о них даже стыдно подумать. В школе таких случаев было много – ближе к окончанию обучения его одноклассники начинали творить такие вещи… У этих людей просто мозг отключается напрочь, и Хайтам рад, что он не в их числе.       И он надеется, что Кавех тоже. Потому что глупости Хайтам не выносит.       – У меня такое предложение!!!       Громкий голос вырывает его из мыслей. Хайтам застывает в дверях кабинета и даже удивляется, что Кавех нашел его здесь, а не в библиотеке. Значит, на то есть причина.       – А поздороваться? – язвит он.       Кавех тушуется.       – Привет, – говорит. – Слушай. Академия предложила совместный проект Кшахревара и Хараватата, ищет добровольцев. Тема свободная, но главная задача – изучение строений древней цивилизации и рун. Любой цивилизации. Так что… если согласишься, можешь выбрать тему. – Он усмехается.       Совместный проект?.. Это примерно то, о чем Хайтам думал совсем недавно. О возможности общаться, не жертвуя при этом учебой. Звучит даже неплохо.       – Почему бы и нет, – отвечает он, пожимая плечами.

***

      Не сойтись в гениальности – вот что действительно возможно в Академии. Такие конфликты вполне очевидны и даже ожидаемы. Но причина оказалась не в разных взглядах на гробницу Дешрета, пирамиды и руны, напротив – пирамиды препарирует Кавех, а руны – это уже стезя Хайтама. И в чем проблема?       В людях. Как всегда.       Конечно, проект можно было вести и вдвоем, однако это было бы слишком долго, а у Академии нет таких ресурсов, чтобы без конца вкладываться в вещи, которые не принесут результата в ближайшее время. Поэтому помимо них двоих, в проекте участвуют еще несколько человек, которые, ну разумеется, далеки от звания гениев.       Но в Академии нет идиотов. Однако это не значит, что кто-то не может быть умнее. Кто-то конкретный.       И этот проект окончательно закрепил позицию Кавеха в понимании Хайтама как гения. Другие участники проекта этого звания не заслуживают. Верхняя планка определяется талантом, а нижняя – трудолюбием, однако нет смысла пытаться угнаться за недостижимым и строить из себя того, кем ты не являешься.       И Хайтам, в отличие от Кавеха, может это признать.       – Они изначально тут были. Они внесли свой вклад в этот проект, мы не можем просто их выгнать! – возмущается Кавех, когда они наконец-то остаются наедине.       За окном уже глубокая ночь, а они все сидят за книгами, свитками и древними чертежами в попытках структурировать информацию. Иногда у Хайтама появляется ощущение, что это только им надо. Потому что другие студенты предпочитают отложить дела на потом и идти себе спокойно домой. Но разве можно так халатно относиться к действительно важным вещам?       – Ты же видишь, что они не справляются, – говорит он, тяжело вздыхая. – Они сами говорили, что оставили бы этот проект, потому что нагрузка слишком высокая. Они хотят уйти, мы их не выгоняем. Все равно всю работу мы делаем, а их имена просто в бумажки вписаны!       – Эта логика работала бы, если бы они не хотели этим заниматься, – отвечает Кавех. – Но они тоже горят желанием! Просто… Я же пытаюсь их как-то подтянуть, и они ведь совсем не глупые, но я не понимаю, почему так…       Аль-Хайтам только хмыкает.       – Их глупость – это не твоя ответственность. Просто кому-то не повезло родиться идиотом. И нет смысла тащить их за собой, им все равно не дано.       Кавех не отвечает. Еще какое то время что-то пишет в тетради, и Хайтам даже думает вернуться к рунам, однако не успевает. Кавех резко вскакивает с места и скидывает вещи в сумку.       – Ага, и ты туда же, – язвит Хайтам.       И вот тут Кавех взрывается.       – Нельзя делить людей на гениев и не гениев! – говорит он. Почти кричит. – Каждый может достичь чего-то, если захочет! А ты ведешь себя как эгоист.       – Так разве эгоизм – это плохо? Особенно в интеллектуальной деятельности.       – А ты не думал, что человеческие чувства нельзя подогнать под научную формулу? Это намного сложнее, чем просто послать всех и назвать идиотами! Надо хоть немного проявлять эмпатию…       Хайтам снова вздыхает. Даже на мгновение думает о том, что Кавех тоже каким-то образом растерял весь свой интеллект, раз уж не понимает настолько очевидных вещей. Поэтому приходится объяснять:       – Надо в первую очередь думать о себе. Ты им не мама, чтобы верить в них, несмотря ни на что. Большинство людей – идиоты, пора бы уже понять это.       – Идиот здесь только ты, – произносит Кавех и выбегает из библиотеки раньше, чем Хайтам успевает возразить.

***

      Они все же покинули проект. На следующий же день явились к Мудрецам обоих даршанов, чтобы просто выписать свои имена. Ну и хорошо.       Хайтам об этом узнал от Мудреца лично и даже не удивился. К этому все и шло, а сейчас как будто даже дышать легче стало.       Теперь он сидит в библиотеке один, в одиночку разбирает бумаги и в одиночку пишет в них. Но когда Кавех наконец появляется, откладывает ручку, чтобы сразу с порога оценить его состояние. И ничего особенного не замечает. Даже вчерашней злости, однако и улыбки на чужом лице нет.       – А где все? – спрашивает Кавех каким-то бесцветным тоном.       – Не знаю, – врет Хайтам. Может, имеет смысл рассказать об этом позже, чтобы избежать новой истерики. Хотя бы на время работы.       Кавех падает на стул напротив, устало вздыхая. Какое-то время молчит, а потом, оглядевшись вокруг, начинает:       – Я тут подумал… Я все же не могу согласиться с твоим мнением. По крайней мере, не до конца, но… ты мне нравишься. Ну в смысле… в романтическом плане. Я не хочу, чтобы ты думал, что это как-то помешает мне и дальше любить тебя. И даже если мы друг друга не понимаем, ты же не злишься?.. Извини, если что, за вчерашнее. Я не считаю тебя идиотом.       Хайтам слушает и с каждым словом все больше забывает о реальности. И том, чтобы все это как-то рационализировать. Просто вот так – без всех этих сложных конструкций и намеков… назвать это любовью? Хайтам даже сам не уверен, правильное ли это слово и имеет ли он право так называть это чувство. Но раз уж Кавех так считает, то… наверное, это можно принять.       – Мог бы и не объясняться, – выдает Хайтам. – Я понимаю. И не злюсь.       Кавех даже улыбается. Не как обычно, не лучезарно, только уголком губ, но улыбается. И Хайтаму этого вполне достаточно, чтобы считать, что все вышло неплохо.

***

      Когда Хайтам рассказал, что живет один, Кавех почему-то воспринял это как что-то очень грустное. Даже побоялся расспрашивать о родителях, однако Хайтам рассказал сам. Потому что эта тема не то, чтобы очень болезненная. А он прекрасно помнил, с каким трудом Кавех говорил об отце, но у него самого такой проблемы нет – он родителей помнит плохо, да и столько лет прошло с тех пор, что скорбеть уже как-то стыдно. Какие-то чувства еще вызывает смерть бабушки, случившаяся не так давно, чтобы об этом забыть, но даже с этим Хайтам давно смирился и смог жить дальше.       Может, это потому что бабушка честно прожила отведенный ей век, и смерть была просто логичным завершением. С родителями было не так, и в детстве это казалось невообразимой трагедией. Но Хайтам понятия не имеет, как бы отреагировал сейчас на их смерть. Возможно, точно так же, как в детстве.       Но ему даже не с чем сравнить. У него просто нет настолько важного человека, чтобы…       Хотя.       Он совсем о нем забыл. Если бы Кавех вдруг погиб, наверное, это бы тоже выбило из колеи. Но не настолько, чтобы вконец отчаяться. Все же, смерть – это просто судьба, как бы фаталистично это ни звучало. Ведь даже Архонты смертны, тут уж ничего не поделаешь.       А теперь они сидят у него дома, где, кроме них и бутылки мондштатского вина, никого нет. И, наверное, нормальными людьми это воспринимается как что-то интимное. «Нормальными» – это, разумеется, теми влюбленными дураками из школы, которые почему-то излишне все драматизировали и придавали чересчур большое значение вещам, о которых в обычном состоянии даже не задумались бы.       – И тебе не одиноко? – вдруг спрашивает Кавех, откидываясь на спинку дивана. – Я имею в виду… у тебя ведь почти никого нет, и ты как будто не хочешь это изменить.       Хайтам только хмыкает.       – Зачем кто-то еще?       Кавех вздыхает.       – Вот этого я в тебе и не понимаю. Я бы так не смог – совсем без людей…       – Ну не прям уж совсем, – отвечает Хайтам. – Есть ученые, Мудрецы, ты есть в конце концов. И в чем проблема?       – А если меня вдруг не станет? И я не совсем о смерти, по крайне мере, не только о ней. Просто все ведь в жизни бывает. А я за тебя беспокоюсь.       – Разберусь, – отмахивается Хайтам, делая глоток вина прямо из бутылки.

***

      …И как они к этому пришли?       Алкоголь тоже имеет свойство отключать мозг. А в совокупности со всеми этими терминами из нейробиологии вообще срывает любые тормоза. И пусть это глупо, нелогично и вообще в его картине мира невозможно, но, наверное, можно позволить себе легкую слабость? Ничего ведь не изменится по большому счету. Они не на рабочем месте, а значит, смысл не так уж важен.       Однако стоило только Хайтаму поверить в то, что все вернулось в норму, как на него снова накатывают совершенно непонятные по причине их необоснованности чувства. Если тогда, на горе, он мог объяснить это тем, что такое происходит первый раз в его жизни, что он вообще впервые чувствует что-то, похожее на любовь, то сейчас все настолько странно, что снова не получается вернуть себе веру в логичность и, главное, в нормальность происходящего. И сердце опять норовит выпрыгнуть из груди, как будто движимое неким страхом, но бояться здесь решительно нечего. И Хайтам не совсем понимает природу этого конкретного чувства, и того чувства, которое с ним с момента появления Кавеха в его жизни – тоже. Оно похоже на страх, смешанный с восхищением и…       Физической реакцией тела.       Нет, об этом не должно быть стыдно думать, ведь это обыкновенная биология, но отчего-то Хайтам все никак не может смириться с тем, что когда слишком пьяный и слишком раскрепощенный алкоголем Кавех умудряется стянуть с него рубашку, удивительным образом не оставив ни единой затяжки. И усыпать поцелуями его грудь – настолько горячими, что тело отказывается синхронизироваться с разумом и выдает совершенно неожиданные реакции.       Кавех улыбается, как будто все происходящее его знатно веселит, а Хайтам даже боится представить, как выглядит со стороны. Потому что в комнате вдруг становится жарко и, ориентируясь на румянец на чужих щеках, можно сделать вывод о собственном внешнем виде в точно таких же условиях.       И он чувствует жар внизу живота – обычная реакция организма на внешний раздражитель. Хайтам имеет в виду – в таком плане. Когда сердцебиение учащается и стучит набатом где-то глубоко в черепе.       – Ты же не против? – зачем-то уточняет Кавех.       И лучше бы молчал, потому что озвучить все это Хайтам физически не может. Приходится только промычать что-то нечленораздельное, потому что Кавех не останавливается ни на секунду, не давая не то, что мозгу включиться, но отключая вместе с ним вообще все возможности выразить это вербально.       Приходится поддаваться, оставить все попытки подогнать происходящее под хоть какую-нибудь логику.       Но вдруг он делает что-то настолько приятное, на что организм отзывается несдержанным стоном. И это, наверное, должно как минимум быть чем-то постыдным, но парадоксальным образом Хайтам этого стыда не чувствует. Напротив – делает вывод, что это того стоит. Что мир схлопывается до одного только ощущение чужих теплых ладоней на своем теле и вот этом пронзительном взгляде алых глаз, смотрящих с некой дымкой, из-под полуопущенных век. Хайтам вообще не может его не разглядывать, потому что Кавех – это то единственное, что заставляет сердце трепетать от восторга.       Пусть и невысказанного, однако Кавех явно все понимает. И, оказывается, понимал всегда.

***

      – Ты мне соврал!       Кавех врывается в библиотеку и выдает это так громко, что все, кто в данный момент в ней находятся, оборачиваются на него. А ему как будто все равно – он этих взглядов не замечает, приближаясь к Хайтаму так грозно, что он даже не совсем успевает понять, в чем провинился на этот раз.       Спрашивает, отрываясь от бумаг:       – Когда?       – Когда сказал, что не знаешь, где они! Я спросил у Мудрецов, а мне ответили, что ты в курсе, что передашь, а ты соврал. Зачем? Думаешь, если сделаешь вид, что ни при чем, то все сойдет с рук?!       До Хайтама быстро доходит суть, но вот причина очередной истерики – нет. И он снова спрашивает:       – О чем речь?       – Это же ты их выгнал. Не могли они сами уйти. Даже когда я сказал, что мы не будем этого делать, ты все равно поступил по-своему. Если ты с самого начала собирался так сделать, зачем было вообще все это начинать? Тебе всегда было плевать на мнение других, и… Я бы мог с этим смириться, если бы ты хотя бы не врал!       – Я их не выгонял, – констатирует Хайтам. – Они сами решили уйти. Я тут ни при чем.       – Сейчас-то ты зачем врешь?.. – И звучит он как-то разочарованно.       Хайтам вздыхает.       – Думай, что хочешь. Но какая уже разница? Надо закончить проект, а твои вечные психи мешают работать. Так что займись делом в конце концов.       И снова пытается вернуться к работе, однако только пытается. Потому что буквы не пишутся, строчки плывут перед глазами. И почему?       Как будто бы в науке есть место чувствам. Это даже звучит анекдотично.       А Кавех вдруг выдает:       – Слухи были правдивыми. Ты действительно просто высокомерный эгоист. Я надеялся, ты так научишься работать в команде, с людьми общаться, но ты просто никого, кроме себя, не слышишь…       Хайтам хмыкает.       – Ты тоже. Я говорил тебе не жертвовать собой ради идиотов, ты не послушал, а теперь снова истерика на пустом месте, и работа стоит. Иногда нужно делать выбор в пользу себя.       – Но должны же быть хоть какие-то принципы, какие-то идеалы!.. Я не могу вот так просто от них отступиться! Каждый человек заслуживает веры в него, но… наверное, я зря поверил в тебя.       И направляется к выходу почти бегом, снова даже не приступив к работе. Хайтам только тяжело вздыхает.

***

      Когда студенты расходятся, а за окном темнеет, Хайтам снова остается один. И Кавех за весь день так и не объявился, а проект даже наполовину не закончен. И сколько бы он ни уверял себя в том, что ему никто не нужен, один он просто не уложится в сроки. В социальном контексте, разумеется, большинство людей – помеха, но в рабочем имеет смысл за них цепляться. Вот только если эти люди с самого начала были максимально неэффективны, то потеря невелика. Однако вклад Кавеха довольно значим, поэтому без него процесс идет слишком медленно. Да и во всех этих строениях Хайтам не очень разбирается или, по крайней мере, недостаточно компетентен в этом вопросе. Можно, конечно, достроить логическую цепочку, основываясь на уже имеющейся информации и потенциальном символизме тех древних писаний, которые Хайтам еще даже не читал, но это все равно знатно понизит планку качества и даже научную ценность самого проекта, чего допустить категорически нельзя. Поэтому имеет смысл с Кавехом поговорить, когда он успокоится. Хотя бы попытаться донести, что работа сейчас в приоритете, а выяснением отношений следует заниматься в свободное время.       Но он все же продолжает. Потому что планов нет, дома его никто не ждет, а все другие дела он давно закончил. Есть, конечно, такая вещь как здоровый сон, но вот после вчерашнего… Он даже не помнит, сколько часов спал, так какая разница, если продуктивность не снизилась?       Да и может быть, Кавех объявится. Хотя, наверное, уже слишком поздно – все давно разошлись, как, наверное, и он.       Но почему-то хочется верить, что он хотя бы не плюнет на этот проект окончательно.       И стоило только об этом подумать, как он слышит звук открывающейся двери, а потом – тихие шаги в свою сторону. Отрывает взгляд от бумаг и глядит на Кавеха, уже подошедшего достаточно близко, чтобы разглядеть выражение его лица во всех подробностях. И выглядит он как-то разбито.       – Извиниться пришел? – усмехается Хайтам.       Кавех только глядит на него в упор, а потом явно удивляется и выдает:       – За что?       Хайтам хмыкает.       – Я шучу, – говорит. – Это не совсем личный конфликт.       Кавех явно – в ступоре.       – Ты не умеешь шутить.       – Я знаю, – соглашается Хайтам.       Кавех ничего больше не говорит, падая на соседний стул. Не напротив, как обычно, а по левую сторону от Хайтама. Но снова ничего не делает, не приступает к работе.       – Я тут, вообще-то, за двоих пахаю, – бурчит Хайтам. – Помочь не хочешь?       Но Кавех не отвечает, придвигая стул ближе. Хватает Хайтама за плечи и раньше, чем он успевает осмыслить происходящее, с силой прижимает к себе. Хайтам чувствует чужие руки, обнимающие его за шею, и перебирающие отросшие волосы. Чувствует горячее дыхание на коже, и это почему-то прерывает бесконечный внутренний монолог. Впервые в жизни в мыслях нет ничего.       А потом он чувствует, как намокает рубашка.       – Все нормально?.. – выдыхает он, и когда ответа не следует, зовет по имени: – Кавех?..       Хайтам слышит тихий всхлип и не понимает ровным счетом ничего. Что его вообще так расстроило? Причина конкретно в Хайтаме или в чем-то еще?..       Но он ничего не спрашивает. Не знает, имеет ли право.       – Мама уехала в Фонтейн, – в конце концов бормочет Кавех куда-то в рубашку. – А ты… – Он вдруг отстраняется, поднимает голову и заглядывает в лицо. Хайтам думает, что вот этот блеск от слез в его глазах ему совсем не идет. – Это, наверное, прозвучит эгоистично, но скажи прямо, пожалуйста. Я никогда от тебя этого не слышал, и вдруг я вообще ошибаюсь? Я же не ясновидящий, чтобы знать, что у тебя в голове, а ты вечно либо молчишь, либо съезжаешь с темы…       – Что сказать-то? – спрашивает Хайтам, все еще не понимая вот этого перескакивания с одной мысли на другую. Слишком хаотично, чтобы структурировать, но все же, он пытается.       – Ты говоришь, что работа выше чувств, но даже в этом проекте так или иначе чувства уже задеты. И… я готов ставить их выше любого проекта, любой работы, потому что ты мне важнее всего. Я люблю тебя. А ты?..       На секунду даже все слова резко вылетают из головы.       Ну неужели этому правда нужно словесное подтверждение? Да даже если и так, нельзя же уходить в такие крайности!       Хайтам молчит какое-то время, а потом все же отвечает:       – Так нельзя. Чтобы постичь Истину, нужно постоянно саморазвиваться. Это – наивысшая ценность, несмотря ни на что. И если я сейчас что-то к тебе чувствую, это не должно мешать работе. Ты ошибаешься, когда говоришь подобные вещи. Нельзя ставить другого выше себя и выше собственного развития и карьеры. И если ты это сейчас не поймешь, дальше идти по жизни будет трудно. Всегда нужно выбирать себя. И если это ясно, мы можем уже продолжить работу?       Сначала лицо Кавеха ничего не выражает, однако быстро глаза снова начинают блестеть от подступающих слез. А Хайтам честно не знает, в чем проблема. И что он такого страшного сказал.       Просто выразил общую и вполне очевидную мысль, разве нет?       – И что же?.. Тогда на горе, и вчера у тебя дома… это ничего не значило?..       – Ты придаешь слишком большое значение бессмысленным вещам, – отвечает Хайтам, но на понимание уже не надеется. Но он все же пытается его вразумить: – Ты разве сам не видишь, что это только портит тебе жизнь? В последнее время ты откровенно забил на проект, а все из-за лишних чувств, из-за чрезмерного альтруизма, беспочвенной веры в людей и своего чувства вины. Если ты хочешь чего-то в жизни достичь, своими идеалами можно и пожертвовать.       Кавех снова молчит как-то долго, но слезы как застыли в глазах, так там и остались, не выливаясь в итоге водопадами. Он судорожно вздыхает и в конце концов выдает совершенно холодным тоном:       – Они все были правы насчет тебя. Зря я тебе доверился.       Хайтам только вздыхает.       – Мы не сработаемся, если ты меня не послушаешь.       Но Кавех снова просто уходит. Не резко, не бегом, но с явным намерением больше не возвращаться.       И работа снова стоит.

***

      Наверное, у них действительно ничего не выйдет. И такими темпами этот проект просто не выживет, однако… его ценность слишком высока, чтобы позволить всему этому развалиться.       Поэтому Хайтам идет к Мудрецам, чтобы вычеркнуть свое имя оттуда.       Если уж Кавех не согласен с его подходом, так, может, имеет смысл дать ему пространство? Пусть найдет нужных людей, пусть делает, как хочет. И раз уж он проигнорировал все предупреждения, может, собственные ошибки его чему-нибудь научат?       Хайтам вообще в этот проект больше не верит. Работать вместе они явно не смогут, а Кавех со своим подходом так и будет топтаться на месте. И что-нибудь у него получится только в том случае, если он наконец перестанет вести себя как ребенок. Ну или как мама для тех, кто в своей глупости погряз уже окончательно.       Так что это либо будет очень долго, либо вообще в конечном итоге свернется.       Хайтам мог и в одиночку его закончить, но Кавех сам не бросит этот проект, так что Хайтам по сути оказывает ему услугу своим уходом. Может, без него Кавех наконец-то все осознает и начнет в конце концов заниматься действительно важными вещами.       Он ведь тоже гений. И далеко пойдет, если не растратит эту гениальность попусту.       Но все же… работать с ним было приятно.

***

      На следующий день Хайтам видит его в коридорах, в библиотеке, но не заговаривает. Просто смотрит и замечает, как не смотрят на него. Может, специально. Может, его правда задели те слова, но когда-нибудь он точно поймет их ценность.       А сам Хайтам уже давно понял. Чувства – помеха в любом контексте. И лучше действительно их избегать.       Но он прекрасно понимает, что не все могут разделить эту позицию. Поэтому лучше просто все закончить, пока не поздно. И не ломать Кавеху жизнь своим присутствием. И не ломать ее себе.       И сердце больше не трепещет. Больше не мешает. И наконец-то позволяет мыслить здраво.       Это был странный опыт, нелогичный и совершенно… безумный. В самом прямом смысле – он отключил мозг. Но с точки зрения эмпиризма это даже было полезно. По крайней мере, он осознал всю его разрушительность.       И больше такого не повторится.

***

***

***

      Дождь – обыкновенное природное явление, однако некоторых людей отчего-то вгоняет в меланхолию. Неприятно капает за шиворот ледяная вода, волосы противно липнут ко лбу, еще и вдруг становится прохладно, так, что заставляет кости ныть от сырости. В джунглях это особенно действует на нервы – дожди здесь обильные, частые, а природа вообще постоянно какая-то мокрая.       Тучи затянули небо окончательно, и стало совсем темно – город погрузился в сумерки, однако Хайтам, несмотря на дождь, холод и планомерно приближающуюся ночь, идет в таверну Ламбада. Потому что день выдался тяжелым – сегодня даже пришлось работать. Аль-Хайтам даже усмехается этим мыслям.       Если во время учебы в Академии его график был слишком плотным, чтобы даже подумать об усталости, то сейчас должность секретаря дает вполне неплохие возможности в плане карьеры, зарплаты и… просто спокойной жизни в долгосрочной перспективе. И этого, в общем-то, достаточно, однако с годами лень начала брать верх, и Хайтам начал жертвовать работой ради того, чтобы подольше поспать или, как сейчас, просто пойти выпить. Может, юношеский максимализм прошел. Может, он просто добился всего, о чем мечтал, и дальше эту планку поднимать нет смысла. Все же одни люди стремятся к вершинам ради репутации, другие – ради воплощения своих идеалов, третьи – ради признания. Хайтам не относит себя ни к одной из этих групп. Потому что познание Истины, которое, по сути, и является высшей ценностью, не требует особенных энергетических затрат. Поэтому можно позволить себе расслабиться.       Но даже этим Хайтам в последнее время злоупотребляет.       Даже смешно.       Когда он входит в таверну, там во всю кипит жизнь. Люди всегда слишком громкие и слишком действующие на нервы, однако можно и потерпеть пару минут, чтобы просто купить вина.       Но идти под дождь снова не хочется, поэтому он садится в самый угол, где людей нет, а свет единственной люстры почти не доходит. Пить тоже следует в тишине, потому Хайтам лезет в сумку за наушниками.       Сумка тоже промокла. Не насквозь, но достаточно, чтобы вещи внутри стали неприятно влажными. Пальцы натыкаются на особенно пострадавший клочок бумаги.       И зачем он все еще его хранит?       Вместо наушников он выуживает из сумки свернутую в несколько раз бумажку. Медлит, прежде чем развернуть ее, но все же это делает.       Старый рисунок, на котором запечатлен сам Хайтам с книгой в руке. Карандаш поплыл от влаги, а лист немного порвался на месте сгибов, но картинка все равно вызывает какое-то чувство ностальгии. Он разглядывает ее долго, сам не зная, с какой целью.       И думает о том дне, когда она была нарисована.       Тогда он еще верил в возможность счастья.       Хайтам снова усмехается собственным мыслям. Какие же это на самом деле глупости…       – Привет, – чей-то голос выдергивает его из мыслей, и Хайтаму даже приходится поднять взгляд.       В ответ на него смотрит Ламбад, с которым они уже, между прочим, здоровались за барной стойкой.       – И снова здравствуйте, – бурчит Хайтам.       Ламбад невозмутимо продолжает:       – Тут кое-кто хочет с тобой поговорить.       Хайтам только глаза закатывает. Отвечает:       – Так пусть оставит заявку в Академии. Утром разберемся.       – Это личный вопрос, – говорит Ламбад. А потом вздыхает. – Слушай, он просто боится подойти, потому что уверен, что ты отреагируешь плохо. Не будь снобом, дай человеку высказаться.       Хайтам вздыхает. Произносит:       – Ладно.       А сам думает, что его даже здесь умудрились достать. Хотя какое-то нехорошее предчувствие вдруг появляется и… снова сменяется ничем, когда он видит подозрительно знакомую фигуру.       А он даже не изменился. По крайней мере, в Академии он видел его только мельком, а сейчас может разглядеть во всех подробностях.       Те же светлые волосы, только чуть отросшие, те же красные глаза, вот только веснушки совсем исчезли. Или их просто не видно в полумраке.       Он садится напротив и почему-то смотрит куда-то в стол. Ничего не говорит, и Хайтам начинает сам:       – Какой-то конкретный вопрос или хочешь поговорить о жизни?       – …никто не знает, что там на самом деле произошло, – начинает Кавех, и Хайтаму кажется, что как будто бы с середины. – Но когда зона Увядания разрушила только строящееся здание, я… хотел его закончить. Думал, что этот проект станет чем-то особенным, но все средства, вложенные в него, прогорели. Пришлось продать дом, чтобы собрать хотя бы половину суммы, а остальное госпожа Сангема-бай добавила. И закончить его все же получилось, однако… Я теперь должен ей эту сумму, а у меня не то, что моры – даже крыши над головой нет. – Он только грустно усмехается, но даже не поднимает взгляда.       Разумеется, аль-Хайтам слышал об этой истории с Алькасар-сараем, но не копался настолько глубоко. Просто одной чрезмерно богатой особе вдруг захотелось себе дворец, а Кавех, как всегда, не смог отказать. Иронично, что здание в итоге возвели в том самом месте, которое много лет назад он видел с горы. И, разумеется, Хайтам был прав в том, что ландшафт совершенно неподходящий для строительства. Только тут еще и зона Увядания добавилась.       Удивительно, как этот дворец не рухнул во второй раз.       Хотя… наверное, Кавех правда растерял весь свой интеллект еще тогда, раз уж влез в долги из-за собственных амбиций. Как будто бы от него можно было ожидать чего-то другого.       – И что? Тебе удалось воплотить в жизнь свои идеалы? – спрашивает Хайтам с явным сарказмом.       Кавех вздыхает. Говорит:       – В этом и проблема. Ты… все же был прав в чем-то. Наверное, уже поздно для извинений, но все же…       Он не договаривает. Усмешка с лица Хайтама сползает почти сразу же.       А потом Кавех резко поднимается.       – Я даже не знаю, зачем это говорю, просто захотелось поделиться. Не думай ничего такого.       Он намеревается уйти, но Хайтам почему-то чувствует, что должен его остановить. И снова не знает, зачем. Даже не успевает все осмыслить, но почему-то выдает:       – Подожди.       Кавех замирает. Хайтам продолжает:       – Все же часть моего дома принадлежит тебе. Ты сам отказался от доли, поэтому это не освобождает тебя от арендной платы… – Тот проект, хоть и незаконченный, оказался не совсем пропащим, поэтому им даже повезло получить за него какие-то активы. И Кавех, разумеется, даже этого не принял. И очень зря. – Но сможешь платить, когда встанешь на ноги.       – В смысле?.. – выдыхает Кавех.       – В смысле можешь жить со мной, кретин, – бурчит Хайтам в ответ.       Кавех наконец-то поднимает на него взгляд – ошеломленный. И Хайтам снова может взглянуть в эти глаза, которые когда-то вызывали необъяснимый трепет в груди, и это даже придает каких-то жизненных сил. Хотя бы потому, что на чужих губах снова появляется какая-то неловкая улыбка.       – …спасибо, – только и выдает он.       – И еще, – продолжает аль-Хайтам, глубоко вздыхая. – Я понял, что некоторые вещи… могут ранить, даже если кажутся рациональными. Так что извини.       На самом деле то старое чувство не умерло с концами, а просто… ушло куда-то в недры памяти. И даже если сам Хайтам не мог это признать, не мог смириться с этим много лет… он бы все отдал за то, чтобы испытать его снова.       И можно даже поступиться некоторыми принципами, лишь бы снова все не разрушить. Потому что Истина – не только в бесконечном анализе, но и, как ни парадоксально, в чувствах, которые стремление к ней могут дополнить, а не только помешать ее достижению. И в этом, наверное, тогда и была его главная ошибка.       И улыбка на лице Кавеха расцветает уже по-настоящему, как и что-то глубоко внутри самого Хайтама.       Ведь не все поддается логике. Иногда можно позволить себе просто… жить.