Часть 13 - Forever, my love.
10 июня 2026 г., 22:48
Внизу, там, где они только что оставили следы на снегу и лежал их кабель, двигалось оно. Renovatio. Не отдельный клочок слизи, не одна или пару тварей. Масса. Бесформенная и многоликая. Она снова объединилась в одно целое и вырвалась наружу, адаптировавшись к холоду.
-Хён… отключить поле и подать сигнал. Живо, пока не поздно.
Сынхён, отрывая взгляд от жуткого зрелища, рванулся к панели. Его пальцы, всё ещё почти нечувствительные, полетели по кнопкам, активируя аварийную систему глушения био-помех.
-Активирую маяк, — бросил он, хватая красный тумблер, — Быстро готовь голосовой канал!
Джиён, преодолевая парализующий ужас, упал на колени перед панелью, его пальцы нашли переключатель микрофона. Снаружи, на крыше, должна была замигать аварийная лампа. А в эфир, который, возможно, уже никому не нужен, полетел автоматический сигнал SOS на международной частоте. Но они не могли на это рассчитывать. Нужен был крик о помощи.
-Система готова!, — выкрикнул Джиён.
-Включай!, — Сынхён перевел тумблер.
Система никогда не испытывалась на таком масштабе. Гул генератора снаружи перешёл в высокочастотный вой. Всплеск электромагнитной активности привёл к тому, что оно их почувствовало, а это ощущение было для него как раскалённая игла в теле, прямо возле сердца. Мерцающая чёрная масса содрогнулась на снегу и из её поверхности вырвались десятки щупалец. Она тут же рванула к вышке, пугающе быстро для своей массы. Огромные щупальца впились в обледенелое основание башни. Другие, потоньше и проворнее, поползли вверх по металлическим опорам, ломая антенны и датчики. Башня задрожала. Стекло в окне затрещало.
-Говори! Быстро!, — закричал Сынхён, удерживая равновесие, пока пол под ним ходил ходуном.
Джиён, схватив микрофон, закричал в него:
-Mayday! Mayday! Mayday! Это остров «Outside Life Corp.»! Координаты…, — он лихорадочно пытался вспомнить цифры, которые видел на карте, но всё вылетело из головы, — Катастрофа! Биологическая угроза! Здесь живой монстр! Нас двое! Любой, кто слышит, ответьте! Помогите нам! Все службы сюда срочно!
Он повторял это, срываясь на крик, пока Сынхён изо всех сил старался удержать систему в рабочем состоянии, переключая каналы, пытаясь пробиться сквозь помехи. Мониторы мигали, предупреждая о перегрузках. С потолка посыпалась штукатурка. Внезапно одно из главных щупалец, толщиной в ствол дерева, обвилось вокруг центральной опоры на уровне их этажа и с чудовищной силой дёрнуло. Весь комплекс вышки наклонился с треском. Джиёна отбросило от панели, микрофон вылетел у него из рук и разбился. Они разговаривали быстро:
-Джиён!
-Я в порядке! Почему оно ещё не поглотило нас, а просто бьёт?
-Без постоянного питания свежей плотью оно деградирует! Сейчас оно может только это. Примитивная агрессия!
-Частота! Нужно найти ту частоту!
Renovatio начало методично, с чудовищной силой, бить в металлические конструкции, пытаясь вырвать из основания. Экран монитора погас, замигал и снова включился - система боролась.
-Настрой передатчик! Пробуй всё, от низких до ультразвука!
Джиён, бледный как смерть, упал на колени перед панелью управления голосовым каналом. Он начал с низкого гудения, постепенно повышая тон. Снаружи, казалось, ничего не менялось. Тварь продолжала свою разрушительную работу. Лопнула одна из основных опор. Помещение дёрнулось, и Сынхён с силой ударился плечом о стойку.
-Выше!, — он подполз к Джиёну, пытаясь помочь, но его собственная раненная рука отказалась слушаться.
Джиён, стиснув зубы, прокрутил регулятор дальше. Звук из динамиков стал пронзительным, и Renovatio взревело от боли. Часть массы на снегу вскипела и отхлынула от башни. Но эффект был временным. Renovatio адаптировалось, сменив тактику. Вместо одного мощного удара оно обволокло нижнюю часть вышки плотным коконом из своей биомассы, начиная разъедать бетон. Сынхён, вспоминая, зацепился за стол, дотянулся до рюкзака и достал скомканный лист. Высокочастотный звук, вызывающий деструкцию нейронных связей у «Лептоса». Из последних сил он подбежал и выкрутил регулятор передатчика на максимум. Из динамиков вырвался невыносимый для ушей визг. Стекло окон взорвалось внутрь миллионами осколков. Сынхён и Джиён вскрикнули от острой боли в ушах, по их лицам хлынула кровь.
-Поле исчезло!, — Сынхён увидел, как на панели один за другим гаснут индикаторы, а генератор снаружи замолчал.
Масса, облепившая башню, дёрнулась в судороге. Из поверхности биомассы начали вырываться пузыри и брызги едкой слизи. Оно ослабило хватку, но не отпустило, а нанесло последний удар. Центральная опора, уже надломленная, не выдержала. Пол под ними ушёл в сторону. Их швырнуло в стену, затем в другую. Сынхён инстинктивно накрыл Джиёна собой, когда с потолка обрушилась тяжёлая кабельная стойка. Удар пришёлся по его спине и уже повреждённой руке. Он услышал хруст и не свой собственный крик. Вышка со всей скоростью рванула вниз. Сынхён увидел, как Джиён летит вниз… попытался дотянуться… но мир уже перевернулся.
Тишина, наступившая после падения, была ещё страшнее высокочастотного шума. Сынхён очнулся первым. Он лежал на боку, придавленный обломками, его правая рука была вывернута под немыслимым углом, а в спине горел огнём осколок металлической панели. Он не мог пошевелиться. Сквозь щели в груде обломков, что была когда-то радиорубкой, он видел серое спокойное небо, искорёженные останки антенн и… видел его. Джиён лежал в нескольких метрах, на открытом пространстве среди рухнувшей стены. Он был жив - его грудь слабо вздымалась. Весь в крови, ноги неестественно вывернуты, лицо залито кровью от порезов. И к нему, извиваясь по обломкам, ползло оно. Не огромная масса, а уже остаточный в живых отделившийся от неё клон. Куда меньше, но злее. Оно умирающее, цепляющееся за жизнь. Двигалось из последних сил, но целенаправленно к Джиёну. К более молодому, более «оптимизируемому». Последний шанс на выживание перед тем, как вся колония Renovatio, поражённая частотой, начала разлагаться, теряя связность.
-Н-нет…, — хрип вырвался из пересохшего горла Сынхёна.
Он попытался дёрнуться, но его тело, сломанное и придавленное, не слушалось, — Джи… отползи…
Джиён не слышал. Он был в полубессознательном состоянии.
Тварь добралась до его ноги. Небольшой отросток, похожий на чёрного слизня с шипами, обвил его лодыжку. Не было поглощения и переписывания - на это уже не хватало сил. Отросток впился шипами в плоть и начал сжимать, ломая кость, разрывая мышцы. Джиён пришёл в сознание от нечеловеческой боли. Его глаза дико распахнулись, рот открылся для крика, но из горла вырвался лишь беззвучный, хриплый выдох. Его тело дёрнулось в судороге.
-ОТСТАНЬ ОТ НЕГО!, — заревел Сынхён, в его голосе было столько ярости, что, казалось, она могла сдвинуть горы.
Но горы не сдвинулись. Он видел, как тварь, будто в ответ на его крик, с новой силой впивается в ногу Джиёна, и почти чёрная кровь хлынула на снег. Он видел, как лицо Джиёна бьётся в немой гримасе агонии, а в глазах, встретившихся с его взглядом, читался лишь один вопрос: «Почему ты не помогаешь?». Сынхён рванулся на последнем издыхании. Боль в спине стала ослепляющей вспышкой, но он сдвинул с себя какой-то обломок. Его сломанная рука безжизненно поволоклась за ним. Он полз, оставляя за собой кровавый след. Тварь, закончив с ногой, поползла выше, к животу. Она не торопилась. Она понимала, что умирает, но хотела забрать эту жизнь с собой.
-Нет… нет… нет…, — Сынхён шептал, ползя и чувствуя, как сознание начинает уплывать от него самого из-за кровопотери.
Его пальцы, левой, ещё работающей руки, коснулись острого края металлической пластины. Это был обломок панели управления. Он схватил её, и в поле зрения уже не было ничего, кроме Джиёна и чёрного отростка на его животе. Собрав последние капли адреналина и огромной любви, которую обрёл здесь, в этом чёртовом аду, Сынхён поднялся на колени и со звериным стоном рубанул обломком по твари. Отросток дёрнулся, из него брызнула едкая слизь. Сынхён ударил снова. Снова. И снова! И снова!!! Не видя ничего, кроме этого чёрного пятна на теле того, кто стал для ним всем. Он рубил, пока тварь не расползлась вонючей лужей на груди Джиёна. Пластина выпала из его ослабевших пальцев. Он рухнул рядом с Джиёном, взгляд затуманился. Он видел ужасные раны, и как слабо бьётся его пульс на главной артерии. Холодный ветер с океана нёс солёные брызги, смешивая их с запахом крови и смерти Renovatio. Сынхён лежал, чувствуя металл в своей спине, влажную от крови одежду и… слишком слабое дыхание рядом. Сынхён повернул голову. Рыжие волосы были слипшимися от крови, а лицо бледным, как воск потухшей свечи. Его глаза, полуприкрытые, смотрели в никуда. Рука с разбитыми костяшками лежала на снегу, в сантиметре от руки старшего.
-Хён… мне страшно…
Сынхён почувствовал, как что-то рвётся у него внутри. Они оба знали. Он собрался, чтобы его голос не выдал собственного страха.
-Не бойся, рыжик, — превозмогая невыносимую боль, он протянул свою менее повреждённую левую руку. Его пальцы нашли пальцы Джиёна и слабо сомкнулись вокруг них, — Не бойся. Ты со мной. Мой хороший.
Из его памяти, сквозь туман приближающегося конца, всплыли строчки, которых не было слышно, только ритм в затухающем сердце. Он сделал дрожащий вдох, в котором захлебнулся, и начал петь шёпотом, глядя прямо в глаза Джиёна:
«When the rain is blowing in your face…
And the whole world is on your case…
I could offer you a warm embrace…
To make you feel my love…»
Это были строчки песни «Make You Feel My Love» их… общей любимой группы… той самой группы «Dust in the wind».
Не их громкий, бунтарский рок-гимн, а сокровенный балладный трек с самого первого альбома. Обещание быть рядом, когда всё рушится. Обещание, которое он не смог сдержать в полной мере, но которое пытался выполнить до последнего. Горячие слёзы выступили на глазах, но он пел дальше:
«When the evening shadows and the stars appear…
And there is no one there to dry your tears…
I could hold you for a million years…
To make you feel my love…»
Джиён слушал. В его глазах отразилось небо и лицо Сынхёна. Уголок рта дрогнул в попытке улыбнуться. Пальцы слабо ответили, сжимая. Сынхён, увидев эту попытку, запел отчаяннее, вкладывая в хриплый шёпот всю невысказанную нежность, весь страх, всю бесконечную благодарность за то, что этот яркий, неугомонный огонёк появился в его жизни:
«I know we haven't made mind up yet…
But I would never do you wrong…
I've known it from the moment that we met…
No doubt in my mind where you belong…
Around me. Forever, my love»
На последней строчке дыхание Джиёна резко оборвалось. Его взгляд стал стеклянным. Рука в руке Сынхёна обмякла. Веки медленно, против его воли, начали смыкаться.
-Джиён…, — панический шепот Сынхёна оборвал песню, — Нет… открой глаза… Джи… посмотри на меня…
Но веки опустились окончательно. Грудь больше не поднималась.
-ДЖИЁН!, — имя вырвалось из груди Сынхёна разорванным криком.
Он рванулся, пытаясь приподняться, дотронуться до него, встряхнуть, но его собственное тело отказалось. Он мог только сжимать его безжизненную руку, глядя на это бледное, безмятежное лицо, на котором застыла последняя тень покоя. Всё внутри него разом опустело. Боль от ран исчезла. Крик сменился надрывным стоном, который выходил сам собой. Он больше не мог. Не мог бороться, не мог думать, не мог чувствовать ничего. Его собственная жизнь, и без того висевшая на волоске, потеряла всякий смысл. Сынхён медленно повернул голову назад, к печальному небу, смотря в серую бесконечность. Слёзы текли безостановочно. Его пальцы всё ещё держали руку Джиёна. Океан внизу, казалось, повторяет ему на своём языке: «Конец. Конец. Конец». Его взгляд снова скользнул по лицу Джиёна. Такому родному. Такому спокойному. Такому далёкому…
-Ладно, рыжик, — прошептал он так, чтобы даже ветер не унёс этих слов с собой, — Подожди немного. Я иду.
Он закрыл глаза. Больше не было сил держать их открытыми.
Тьма за веками была не чёрной, а… тёплой. И в ней начали проступать не воспоминания, а что-то насыщеннее, не скованное законами логики. Он увидел его на вертолётной площадке. Ветер треплет рыжие пряди, а глаза, широко раскрытые, смотрят не на бетон и масштаб, а прямо на него, Сынхёна. И в них нет насмешки, а тот чистый, ненасытный интерес, который позже продлит им обоим жизнь. Потом сцена сменилась: его крошечный кабинет. Джиён сидит на краю стола, растрёпанный, с разными носками, и что-то горячо доказывает, размахивая руками. И Сынхён смотрит не на графики, а на его яркую жестикуляцию, чувствуя щемящее восхищение. Какой же ты живой - думает он тогда, сам того не осознавая. Тьма заиграла новыми красками. Они сидят не в ледяной радиорубке, а в уютной, пахнущей хвоей и мандаринами квартире. За окном снег, а в руках кружки с горячим глинтвейном. Джиён смеётся, рассказывая какую-то нелепую историю из университета, и тёплый свет гирлянд отражается в его карих глазах. Теперь они лежат на горячем песке. Солнце палит, океан шумит где-то рядом. Джиён, загорелый, намазанный кремом, с выцветшими на солнце волосами, дремлет, положив голову ему на грудь. Та самая «абсолютная бесполезность», о которой рассказывал Джиёну в темноте, что хотел бы ей научиться. И музыка. Не в наушниках, а вокруг. Оглушительный, сокрушающий рёв гитар, бой барабанов, хриплый голос вокалиста, кричащего о свободе. Концерт «Dust in wind». Толпа раскачивается, они в первом ряду, плечом к плечу, счастливые. Джиён орёт слова песни, не попадая в ноты. Сынхён, обычно сдержанный, кричит вместе с ним, смывая года протоколов. А затем берёт, и целует при всех с самой большой любовью, под одобрительные возгласы вместо осуждения. Группа, которой больше нет. Но здесь, в этом последнем, созданном любовью пространстве его умирающего разума, всё есть. И в самой сердцевине возник последний образ. Его собственная правая рука, без намёка на шрамы, держит золотое кольцо. Он с трепетной нежностью надевает его на палец Джиёна. На тот самый палец, где когда-то были следы от химических ожогов. Палец, который сейчас безжизнен в его руке там, на снегу. Здесь же, на грани небытия, кольцо смотрится на пальце идеально. Символ обещания, которого никогда не было дано. Символ другой жизни, которая могла бы быть. С этой мыслью о несбывшемся «я согласен», о личном обете, который важнее всех научных доказательств, последнее напряжение покинуло его тело. Израненное уставшее сердце, сделало последний толчок и остановилось. Здесь, в обретённом покое среди разрушенного острова, застыла картина воображаемых колец на пальцах друг друга и эхо несмолкнувшей песни о любви, которую они не могли больше доказать ничем, кроме как умереть рядом.
