Часть 14 - Сейф за архивной стойкой.
10 июня 2026 г., 22:57
Небо над островом почернело от вертолётов. Это была операция беспрецедентного масштаба. Первыми приземлились отряды спецназа в герметичных костюмах биологической защиты. Они оцепили периметр рухнувшей вышки и главного комплекса «Outside Life Corp.», устанавливая временные барьеры и датчики. Следом сели вертолёты с логотипами центра по контролю заболеваний и команды вирусологов и эпидемиологов, готовые к худшему. Вскоре прибыли гражданские вертолёты для расследования катастрофы на закрытом объекте, а также национальный совет по безопасности. За ними вертолёты ведущих мировых телекомпаний, которым удалось прорваться в запретную зону, несмотря на все попытки военных их отогнать. Их камеры тут же начали снимать весь апокалипсис: полуразложившиеся сгустки чёрной биомассы на снегу и две заснеженные фигуры у обрыва. В самой гуще суматохи незаметно приземлился санитарный вертолёт с красным крестом. Команда медицинских работников в усиленных защитных костюмах, не обращая внимания на телекамеры и координаторов, рванула к двум телам. Их приборы показали отсутствие жизненных признаков у обоих. Стандартный протокол в таких случаях… Они уже готовили чёрные мешки, но был отдан приказ высокого уровня: реанимировать любой ценой. Правда, которую они могли унести в себе, стоила любых усилий. Тела аккуратно погрузили на носилки погрузили в вертолёт. У Джиёна полная асистолия, ровная линия на экране, температура тела стремительно падала. Попытки запустить сердце дефибриллятором не дали результата. Констатировали смерть. Тело прикрыли тканью. Показатели Сынхёна были такими же, но они не сдавались.
-Максимальный заряд!, — скомандовал старший врач, и пластины дефибриллятора прижались к его обнажённой груди.
Разряд. Тело дёрнулось. Линия на мониторе не дрогнула. А для Сынхёна… Он был там, где хотел быть. В тихом, тёплом месте, где не было ни холода, ни боли. Он держал за руку Джиёна, и они молча смотрели друг на друга. Во взгляде было всё: прощение, понимание, завершённость. Это был их берег. Небеса (были ли они?) разверзлись, и оттуда, из ослепительной белой пустоты, вырвался свет.
-Снова! Увеличиваем!
Второй разряд, более мощный. Снова судорожный вздрагивание мышц. Никакой реакции, полная тишина аппаратов, прерываемая гулом двигателей вертолёта, набиравшего высоту и курс на материк. Свет, ворвавшийся на островок Сынхёна и Джиёна был похож на щупальца того монстра, но состояли из бездушной энергии. Они впились в Сынхёна, и поволокли прочь. Прочь от Джиёна. Прочь от покоя.
-Сынхён, не покидай меня! Останься со мной!!!
-НЕТ!, — его крик в том мире был беззвучным, но от этого не менее яростным, — Я ОСТАЮСЬ! МЫ ОСТАЁМСЯ! ОТПУСТИТЕ!
Сынхён вырвался, пытаясь подбежать к Джиёну, который тянет руки к нему.
-Сынхён, прошу, давай останемся вместе навсегда!
-Я… иду, мой Джиён. Я иду…
-Последний раз! Разряд!, — врач даже не смотрел на риск ожогов или дальнейших травм. Он бился за призрак жизни и информацию.
Третий, сокрушительный разряд. Сынхён цеплялся за образ Джиёна, но щупальца света вырывали его за собой. Он видел, как лицо Джиёна в его мире становилось всё дальше, как в глазах парня мелькало принятие. «Дыши, живи, но без меня» - казалось, говорил этот взгляд. Его швырнуло в ослепительный белый свет за дверь, которая даже не была дверью, а разрывом в самой сути небытия. И в этот миг, в реальности, на мониторе в санитарном вертолёте ровная линия вздрогнула. Один-единственный, слабый, аритмичный ритм проскочил по экрану. Потом ещё один. Сердце, подкошенное чудовищным электрическим ударом, судорожно дрогнуло и начало биться. Глаза Сынхёна резко распахнулись. Он не видел потолка вертолёта, не видел врачей. Он видел слепящую белую пустоту и, где-то в самой её дали, угасающий силуэт на тёплом берегу. В его взгляде застыл немой, вселенский ужас.
-Сердце запустилось! Сохраните жизнь всеми силами!
Сынхён не слышал. Его веки медленно сомкнулись. На мониторах показатели оставались критически низкими, но хоть и слабые, они теперь упрямо бежали. Клиническая смерть сменилась комой. А внизу, на острове, кипела работа. Учёные брали пробы мёртвых остатков Renovatio. Тележурналисты строили предположения в прямом эфире. Двое молодых людей - один мёртвый, другой между мирами, сейчас казались просто грузом, который вёз в город один-единственный, ничем не примечательный вертолёт, затерявшийся в небе среди десятков других, более важных. Их личная трагедия растворилась в масштабах глобальной катастрофы.
Сознание вернулось к Сынхёну мучительной каплей, падающей прямо на голову из ниоткуда. Сначала было ощущение невесомости. Потом пробудились запахи, а затем и звуки: гудение аппаратуры, перешептывание, шаги за дверью. Он медленно открыл глаза. Белый потолок. Свет ламп прорезал незащищённое зрение. Он повернул голову с ощущением, будто шею заковали в бетон, и увидел капельницу, входящую в его забинтованную руку, и провода, идущие от груди к мониторам.
Он видел людей. Много людей за стеклом, но двое здесь, у окна. Мужчина и женщина, немолодые, с лицами, измождёнными таким горем, что оно, казалось, выжгло из них всё, кроме самой сути. Женщина с натуральным цветом волос светлого каштана, но с посеревшими от горя прядями, смотрела прямо на него. Её глаза были красными, опухшими, но сухими. Безнадёжно сухими. Дверь палаты с шумом распахнулась. Ворвалась группа людей с камерами на плечах и микрофонами в руках. Вспышки ослепили Сынхёна.
-Чхве Сынхён! Выживший сотрудник «Outside Live Corp.»! Что произошло на острове? Это правда, что Вы стали причиной катастрофы? Как получилось, что корпорация породила монстра, убившего абсолютно всех?
Мозг Сынхёна, затуманенный лекарствами и травмами, не мог обработать этот шквал. Он просто моргал, пытаясь найти в этом хаосе хоть что-то знакомое.
-Выйдите!, — с ужасным возмущением заговорила женщина, — Выйдите все! Сию же секунду. Человек только что из комы вышел! У Вас совести нет!
Мужчина, её спутник, шагнул вперёд. Он не был крупным, но в его позе, до боли знакомой, была такая твёрдая, родительская ярость, что операторы невольно попятились.
-Я сказал, выйдите, — повторил он, и его голос дрогнул от сдерживаемых эмоций, — Или я вышвырну Вас вместе с Вашим железным барахлом через окно!
Ошеломлённые журналисты начали пятиться и вываливаться в коридор. Дверь закрылась.
Женщина медленно подошла к кровати. Её муж последовал за ней. Они остановились рядом, смотря на него со слезами.
-Чхве Сынхён, это ведь Вы, верно?, — мягко спросила женщина.
Сынхён положительно моргнул.
-Я … я мама Квон Джиёна. Меня зовут Киран. А это его отец, Ёнхван.
Сынхён попытался что-то сказать, но из горла вышел хрип. Он кивнул, не в силах оторвать от них взгляда. В их чертах он отчаянно искал лицо Джиёна. И находил в разрезе глаз отца, в форме бровей матери. Это было невыносимо больно.
-Мы… мы хотим Вас поблагодарить, — начала мать, и её голос снова сорвался. Она сжала губы, собираясь с силами, — Нам сказали… как Вы боролись. Как вытащили его в первый день катастрофы. Не оставили. Вы… позволили нашему мальчику…, — она закрыла глаза, — прожить чуть дольше. Быть… не одному в конце. Мы всем сердцем чувствуем, что Вы боролись за него до самого конца. Спасибо Вам.
Отец молча кивнул, его челюсть была сжата так сильно, что на скулах выступили пятна. Сынхён слушал, и слова долетали до него с опозданием, как сквозь толстый слой воды. «Поблагодарить»… «Прожить чуть дольше»… «Боролись за него»… И самое страшное, самое ключевое, что они пока не сказали, но что уже висело в воздухе.
-Где Джиён?, — наконец вырвалось у Сынхёна чужим голосом.
Взгляд матери встретился с отцовским.
-Чхве Сынхён, Джиён… наш Джиён… он слишком сильно пострадал. Его не смогли реанимировать. Он…, — она сделала сдавленный вдох, — он скончался, когда Вас доставили. Вот уже почти как три дня назад.
Мир рассыпался. Сынхён не почувствовал нового удара боли. Все звуки вокруг пропали. Он видел перед собой их лица, но смысл был потерян. Единственное, что застряло в сознании: он скончался. Действительно скончался…
НЕТ!
Он рванулся. Иглы капельниц выскочили из вен, провода мониторов натянулись и порвались с треском. Он сбросил с себя больничное одеяло и рухнул с кровати на пол. Боль от спины и сломанной руки ударила с новой силой, но он её не чувствовал. Борьба давала ему силы, которых у него не должно было быть.
-Где он?, — закричал он, уже не прося, а требуя, поднимаясь на нетвердых ногах, — Где Джиён?!
Родители Джиёна замерли в шоке. Врачи бросились к нему, пытаясь удержать.
-Мистер Чхве, успокойтесь! Вы навредите себе!
Но он был сильнее. Сильнее разума, сильнее смерти, которая уже забрала своё, но которой он отказывался верить. Он вырвался, оттолкнул их и выбежал в коридор. Босыми ногами по холодному паркету, в разорванной больничной рубашке, заливая ткань кровью из сорванных игл, он нёсся, озираясь по сторонам, крича одно и то же:
-ДЖИЁН! ДЖИЁН! ГДЕ ТЫ? ДЖИЁН!
Медсёстры пытались остановить его, но вид обезумевшего, окровавленного человека с глазами полными безумия и горя заставлял их отшатываться. Он метался, распахивая двери палат, заглядывая внутрь, не находя того, кого искал. Одна из дверей в конце коридора была приоткрыта. Сынхён, задыхаясь, подбежал к ней и ввалился внутрь. Палата была мрачной, шторы задернуты. В центре, на койке, лежала неподвижная фигура, полностью накрытая простынёй. Рядом стояли отключённые мониторы. Сынхён замер на пороге. Шатаясь, подошёл ближе. Его руки тряслись. Он протянул пальцы и ухватился за край простыни. С усилием, будто ткань весила тонны, он потянул её вниз. Джиён. Его Джиён. Неестественно бледный. На отдельных участках тела лёг синеватый, мраморный оттенок. Его рыжие волосы были аккуратно приглажены, но в них не было огня. Это была красивая, одновременно страшная, безжизненная кукла, сделанная по образу того, кого он любил больше всего на свете. Сынхён рухнул на колени рядом с койкой, его руки вцепились в тело Джиёна.
-Нет… нет, нет, нет… просыпайся… это шутка… Джи, посмотри на меня… пожалуйста…, — он бормотал, тряся его за плечо, но тело лишь безжизненно покачивалось.
Он прижался лбом к его холодной ладони, его собственное тело сотрясали рыдания, от которых, казалось, должны были треснуть рёбра. В дверь ворвались врачи и санитары. К ним присоединились родители Джиёна, их лица были залиты слезами и ужасом. Они пытались оттащить его, разжать его хватку.
-Мистер Чхве, пожалуйста, Вы должны лечиться!
-Чхве Сынхён, отпустите его… отпустите… его больше нет…
Но он не слышал, цепляясь в Джиёна стальной хваткой. Он целовал его пальцы, шептал ему в ухо бессвязные слова о музыке и кольце. Его отрывали силой. Четыре человека против одного, обессилевшего, но одержимого горем. Когда его руки наконец разжали, он безвольно рухнул на пол и чувствовал, как его тащат против воли, пока дверь закрывалась, отрезая его от последнего, что имело в этом мире значение. Сынхён опустился на колени перед родителями Джиёна.
-Я… я знаю, как его спасти. У нас… у нас есть ещё время. Трое суток… ещё не вышли же? Я… я всё вспомнил! Есть способ. Экспериментальный. Опасный. Но шанс есть!
Отец Джиёна смотрел на него, будто на безумца.
-Какой способ? Врачи говорят, что шансов нет… что мозг…
-Врачи не знают мои личные исследования!, — вырвалось у Сынхёна, и в его голосе прозвучала та самая, давно забытая ярость учёного, чьё открытие обернулось против него, — Они не знают, как это работает! Я знаю! Биологический паяльник! Если мы введём модифицированный штамм грибов под определённую радиационную дозу, он может… он может сработать как антидот! Это единственный шанс!
Он говорил быстро, сбивчиво, сыпля терминами, которые были пустым звуком для обычных людей.
-Это может не сработать. Но если мы не попробуем… Он… он…
Сынхён не смог договорить. Он опустил голову, его плечи затряслись. Мать Джиёна подошла к Сынхёну и, не говоря ни слова, опустилась рядом с ним на колени. Её рука легла ему на волосы.
-Он очень много говорил о Вас, — сдавленно сказала она, — В своих редких звонках, ещё в дни практики. Называл Вас «Роботом-лаборантом» и «Занудной правой рукой профессора», но в его голосе никогда не было злости. Было уважение и восхищение Вами.
Отец всё ещё стоял, глядя на эту картину: его плачущая жена и этот рыдающий мужчина, который явно был больше, чем просто коллегой по одной деятельности. Он видел, как пальцы Сынхёна тянутся не к ним, а в сторону той самой двери, за которой лежал его сын. Физическая боль от разлуки была невыносимой.
-Он для Вас…, — начал отец, и его голос тоже дрогнул, —… много значит. Да?
Сынхён поднял на него заплаканное лицо. В его глазах не было стыда, только бесконечная правда.
-Он моё всё, — выдохнул Сынхён так просто, так страшно искренне, что у отца Джиёна перехватило дыхание, — Всё, что у меня есть. Я должен попытаться. Дайте мне шанс. Дайте ему шанс. Пожалуйста.
Родители Джиёна обменялись долгим взглядом. Они видели перед собой любовь. Такую же безумную, отчаянную и готовую на всё, как и их собственная. Любовь, которая не смирится с потерей, пока есть хоть малейший просвет.
Отец медленно кивнул, словно с него сняли невыносимую тяжесть.
-Делайте. Делайте всё, что считаете нужным. Мы… мы даём согласие. На любой эксперимент. Потому что…, — в его взгляде появилось что-то вроде понимания и благодарности, — мы видим, что Вы цепляетесь не меньше нашего.
Сынхён закрыл глаза, и новая волна слёз покатилась по его лицу. Но теперь это были слёзы немого облегчения. У него было их благословение.
Деньги и связи отца Джиёна сыграли свою роль. В тот же миг Сынхён был выписан из больницы и тяжёлый вертолёт с личной, щедро оплаченной командой лучших реаниматологов и хирургов приземлился на свободной площадке острова. На его борту в стабилизированном, но безнадёжном состоянии был Сынхён и тело Джиёна в герметичном контейнере, пока его мозг ещё не начал гнить. Остров был заполнен людьми в защитных костюмах: военные, эпидемиологи, следователи. Зона была под замком. Пробиться было почти невозможно. Но почти - не значит совсем. Отец Джиёна использовал всё и им дали коридор. У них был ровно час. Кабинет Чхве Сынхёна был уже обыскан, но ничего ценного не нашли. Никто не догадался проверить старый, встроенный в стену сейф для реактивов за архивной стойкой. Код знал только Сынхён. Его ввели его же ослабевшими пальцами. Внутри покоилась всего три пробирки. Образец того самого симбиотического арктического гриба «биологического паяльника», с которым он работал. То, что профессор Ким счёл тупиком. То, что Сынхён сохранил «на всякий случай», в тайне от всех нарушив приказ. В заброшенной лаборатории, которую они захватили силой охраны отца Джиёна, под бешеным давлением внешнего мира (в дверь уже ломились, требуя прекратить безумие), развернулась уже по-настоящему последняя экспериментальная попытка Сынхёна, прежде чем дверь в мир науки закроют ему навсегда. Сынхёна держали под руки. Он был бледным, с капельницей в одной руке, но в его взгляде горела последняя, фанатичная искра. Теперь он был сам себе профессором. Он приказал, и его послушались, потому что альтернативой была уже точная верная смерть, в могилу. Его облачили в защитный костюм поверх больничной одежды. Он сам, дрожащими руками, подключил биореактор, достал оборудование для инъекций. На столе перед ним, под ярким светом хирургических ламп, лежало тело Джиёна. Уже с трупными пятнами, с ужасающими гниющими открытыми переломами, с застывшим лицом покойника. Вокруг столпились: плачущая мать Джиёна, его отец с каменным лицом, врачи, которые уже мысленно подписали смертный сертификат, и военные с оружием наготове, чтобы вмешаться, если «это чудовище» породит новую угрозу.
-Вы сходите с ума! Это тело! Ему больше 70 часов! Вы нарушаете все…
-Заткнитесь!, — рявкнул отец Джиёна, — Он последний, кто пытается! Пусть попробует!
Сынхён не слушал. Весь мир сузился до экрана микроскопа, где он в последний раз проверял жизнеспособность спор гриба. Он никогда не проводил этот эксперимент на людях, и это его пугало. Его шёпот был слышен только в тишине, которая образовалась, когда он взял в руки шприц с мерцающей, облучённой радиацией, суспензией «паяльника».
-Прости, что не сказал… что хранил его здесь… Должен был… сжечь… но не смог… слишком… красиво было… ты сказал красиво…
Он подошёл к Джиёну. Вонзил иглу не в периферическую вену, а прямо в область груди, в сердце, руководствуясь не медицинскими канонами, а чувствами: нужно доставить агента в эпицентр, к самому источнику жизни.
-Давай, Джи…, — он нажал на поршень, вводя смертельно опасный, неизученный на людях, коктейль, — Живи… Ты должен… Ты обещал сказать мне «я же говорил»…
Потом второй шприц. Третий. В разные точки: в область раздробленных ног, в живот, в шею, рядом с повреждённым позвоночником. Каждый раз он шептал:
-Очнись… Вернись… Это не конец… Я нашёл… нашёл выход… как ты и хотел… нестандартный…
Закончив, он отступил, его ноги подкосились, и врачи подхватили его, усаживая в кресло. Все уставились на тело… Но ничего не происходило.
