Где ты был?

Ночь была неспокойной ещё с вечера. Альцест долго не мог заснуть, ворочаясь, то садясь, то ложась обратно. Но когда стрелки часов на стене перевалили за два часа, сон, наконец, опустился на веки тяжёлым одеялом. Прохлада приятно окутала тело, подушка мягко провалилась под весом головы. Сознание уходило быстро, однако что-то всё равно не давало покоя. Какое-то гнетущее чувство. Чувство, будто кто-то наблюдает. "Это усталость" - сонно успокоил он себя. Как никак, весь день ходил по территории с манекенами этими. Нервы они трепают – будь здоров. Но сквозь пелену что-то пробивалось. Одновременно знакомое и нет. Тихое, расплывчатое. — Альцест Слово. Имя. Его имя. Брови нахмурились, но глаза не открылись. Тишина. — Альцест... Повторилось. Альцест с трудом открыл глаза, пытаясь сфокусировать мутную от сна и отсутствия очков картинку. Нечто мельтешило перед взором. Осознание больно укололо иглой, отчего мужчина чуть не подскочил на месте, быстро поднимаясь на локоть. Алфёдов. Призрачный силуэт возвышался над ним. Как он попал в дом? Нет, хули он вообще забыл здесь посреди ночи?! — Где ты был? — его голос заставил волну муражек пробежать по спине. Холодный, безжизненный, будто не его вовсе. Лица было не видно, лишь в чёрном глазу, не закрытом частью волос, отсвечивал маленький блик от уличного фонаря у дороги — Почему ты не спас меня?... — вопрос приговором повис в воздухе. Альцест, пытаясь отойти от шока и крипоты всей ситуации, судорожно пытался понять о чём он говорил. Взгляд цеплялся за единственный блик, потом рядом ещё один. Слеза? Он плачет? Мужчина попытался привстать, получше рассмотреть, спросить, но ком застрял в пересохшем горле. — Алфёдов?... — хрипло, тихо, еле выдавил он. — Почему ты не защитил меня? — голос дрогнул, теряя свой холод, давая место тихой дрожи. Руки напротив сжались в кулаки, сжимая край тёмного пиджака. Звук ткани и стук чего-то об пол, слезы. Глаза частично привыкли к темноте, отчего стало видно – Алфёдова трясёт, мелко, часто. Он не в себе. — Я звал, я кричал — пауза — Я молился о помощи, но ты молчал. Я умирал, а ты даже не заметил. Тело немного передёрнуло. От холода или чего-то другого - не ясно. Мозг сам собой рисовал картины. Непрошенные, жуткие, ледяные. Алфёдов часто говорил об их смерти, об их заморозке. В голове всплыла заснеженная равнина у генератора. Пробирающий до самых костей ветер, вперемешку с крупными хлопьями снега. И они. Ледяные скульптуры, застывшие в ужасе, в попытке спастись, в смирении. Перед глазами своё же лицо. Искривлённое, напуганное, с инеем на бороде, волосах, губах, ресницах... — Ты всегда должен быть рядом со мной, Альцест. Шаг, ближе к кровати, вплотную, отчего мужчина машинально чуть отклонился, садясь. Чужая рука, бледная на тёмном фоне фургона, потянулась к нему, но, дрогнув, замерла. — Мне было страшно — голос становился частью видения перед собой. Такой же холодный, сломленный, отчаянный — Я медленно умирал. Фигура бежала, спотыкаясь, утопая в снегу. Поднималась, продолжая стараться дальше. И без того холодные пальцы, покрытые небольшой коркой льда, метались бы, хватались за любого. Отчаянно, словно прикосновение могло бы их оживить, растопить лёд. Алфёдов бы звал, кричал. Слёзы бы тут же превращались в кристаллы льда, стоило бы взору зацепиться за, до боли знакомые, силуэты семьи, дровосеков. Сантос, Секби, Джаст... Альцест. Снеговик хватал бы руки, трогал бы искорёженное лицо, пытался бы отодрать фигуру от земли, что уже утонула по голень. — И где же ты был? Метель бы хлестала по щекам, сбивая с ног, размывая контуры силуэтов. Потерянные, пропавшие из виду. Алфёдов бы отчаянно копал снег наугад, пытаясь отрыть то, что когда то было. Когда-то. А было ли вообще? Здесь? Там? Он не помнил. — Где ты был, когда мне было больно? — голос окончательно потерял глубину, а плечи заходили ходуном. Руки тряслись, хватая воздух. Маленький, брошенный в ледяной пустыне. Прижимая колени к груди, утыкаясь носом в себя, чувствуя беспомощность. Конечности не двигались, намертво приклеившись друг к другу. Лишь взор метался от сугроба к сугробу. От одной снежинки к другой, что бешено мельтишили перед глазами. — Прошу, спаси меня, папа... — тело окончательно потеряло контроль, руки вцепились в собственное лицо, волосы, и Алфёдов рухнул на колени, прижимаясь к кровати — Мне страшно... Пожалуйста... Гробовая тишина нарушалась всхлипами и мольбами, что с каждым словом становились всё несвязнее. Альцест глубоко выдохнул, вытянув руку. Она зависла на секунду над вздогнувшим плечом, но после легла, весом пригвождая снеговика к кровати. В груди больно кольнуло от некоего осознания. Что-то, что было на поверхности, всплыло полностью, оголяя боль и отчаяние. Проблемы не уходили, они копились вместе с тревогой и страхом. Заполняли разум одними мыслями, вытесняя всё. Рука медленно скользила в поглаживающем жесте. Переползла на макушку, зарываясь в холодные волосы, перебирая. Раньше это его успокаивало. — Ступай домой, Алфёдов — тихий, но твёрдый голос, в котором слышалась усталость и забота — Всё будет хорошо, всё хорошо. Поспи и утром будет легче. Новые всхлипы, голос, что окончательно терял силу, превращая слова в несвязные звуки. Вздох. Тяжёлый, отдающий прямо в груди. Ночь будет длинной и сложной.