Осколки памяти

Первая неделя в Глэйде прошла относительно спокойно — настолько, насколько вообще можно было говорить о спокойствии в месте, окружённом смертоносным Лабиринтом. Случались, конечно, происшествия. Но ничего серьёзного не происходило, и за эту неделю я смогла потихоньку, шаг за шагом, начать адаптироваться к жизни здесь. Да, ко многому ещё предстояло привыкнуть — к запахам, которые не выветривались из одежды, к постоянному шуму, к отсутствию личного пространства, к необходимости делить каждый приём пищи с пятьюдесятью незнакомыми людьми. Но то, что было сейчас, меня устраивало. По крайней мере, больше не хотелось бежать без оглядки, едва завидев толпу. Раньше парни пялились. Откровенно. Кто-то — с недоверием, прищурившись и скрестив руки на груди, будто ожидал от меня какого-то подвоха. Кто-то — с опаской, словно я была не человеком, а неизвестным зверем, случайно забредшим в их лагерь. Были и те, кто смотрел с интересом — любопытством, смешанным с удивлением. И лишь немногие — с обеспокоенностью, словно они понимали, каково это: оказаться одной среди толпы чужаков. Но спустя семь дней эти «смотрелки» наконец прекратились — или, возможно, парни просто научились лучше прятать свои взгляды, отводя глаза в сторону, едва я поворачивала голову. Теперь становилось не так страшно, как в первые дни. Страх, конечно, никуда не ушёл — он затаился где-то под рёбрами, свернувшись клубком, как спящая змея, — но перестал быть парализующим, сковывающим каждое движение. Теперь с ним можно было жить. Из-за закрытости характера — той самой черты, которую я сама в себе не до конца понимала, но которая проявлялась всякий раз, когда кто-то пытался подойти слишком близко, — мне поначалу совсем не хотелось никого к себе подпускать. Ни физически, ни эмоционально. Каждый новый человек воспринимался как потенциальная угроза, и инстинкт самосохранения требовал держаться на расстоянии. Но некоторые — против всех ожиданий — умудрились как-то растопить этот ледяной панцирь. Не сломать, не пробить, а именно растопить — медленно, осторожно, капля за каплей. Ньют — своим спокойным, ненавязчивым участием. Ник — своей открытой, тёплой улыбкой и готовностью помочь, ничего не требуя взамен. Джеф — своими шутками, которые заставляли меня усмехаться даже в самые мрачные моменты. Клинт — своим ворчливым, но искренним уважением. Тёплая, немного тяжеловатая ладонь неожиданно легла на плечо, и я вздрогнула — не сильно, но достаточно, чтобы вынырнуть из потока мыслей, которые только что проносились в голове. Повернув голову назад, через плечо, я увидела улыбающегося Ньюта. — Что за привычка пугать меня таким образом? — спросила я, и в голосе прозвучало притворное возмущение, за которым пряталась настоящая, искренняя улыбка. Ньют убрал ладонь с моего плеча и, не спрашивая разрешения — опустился на бревно рядом со мной. — Я звал тебя, — сказал он, и в его голосе слышалась лёгкая, едва уловимая нотка укоризны. — Три раза. Ты игнорировала. — Просто... задумалась и не услышала. Извини. — О чём именно? Я призадумалась на секунду, пытаясь решить, о чём именно ему рассказать — и стоит ли вообще рассказывать. Поток мыслей, который только что проносился в голове, был слишком сумбурным, разнородным, слишком... личным. Пересказывать его целиком означало бы вывалить на Ньюта груду не связанных между собой обрывков: о страхе, о парнях, о том, как меняется отношение окружающих, о том, как я сама меняюсь, сама того не замечая. Вряд ли он был готов к такому. — Думаю я начала потихоньку привыкать к Глэйду, — сказала наконец, и это было правдой — пусть и не всей. Ньют кивнул, глядя на стены Лабиринта, подсвеченные закатным солнцем. — Человек способен привыкнуть к любой среде обитания, — произнёс он задумчиво, и в его голосе прозвучала нотка опыта — не книжного, а прожитого, выстраданного. — Даже к самой враждебной. Это вопрос времени. И необходимости. Я перевела взгляд на поляну перед нами и заметила Джефа и Клинта — они о чём-то бурно спорили, как обычно, размахивая руками, но, заметив нас, прервались и приветственно замахали. Я улыбнулась и помахала в ответ. Ньют тоже поднял руку. — Кажется, ты нашла себе друзей, — заметил он, переводя взгляд с них на меня. — Они неплохие парни, — ответила я, и это тоже было правдой. — С ними удивительно приятно общаться и работать. Джеф — он... он как солнечный луч, который пробивается сквозь щель в крыше. Всегда пытается поднять настроение, даже когда сам устал. А Клинт — ворчун, конечно, но под всей этой строгостью скрывается настоящее беспокойство о пациентах. Он просто не умеет выражать его иначе. Ньют вздохнул — изобразив на лице глубочайшую печаль, — и произнёс трагическим голосом: — А я так надеялся, что в итоге ты не захочешь работать Медяком. Что тебе надоест возиться с бинтами и мазями. Что ты придёшь ко мне и скажешь: «Ньют, забери меня отсюда». И тогда я бы предложил тебе работу на Плантации. Я приподняла бровь, уже предчувствуя подвох. — Серьёзно? — Абсолютно, — он кивнул с таким серьёзным лицом, что на секунду я почти поверила. — Представь: ты, я, дождевые червяки в земле и бескрайние грядки с капустой. Что может быть лучше? Я не выдержала и рассмеялась — легко, искренне, запрокинув голову. Ньют улыбнулся, явно довольный произведённым эффектом, и продолжил уже обычным, серьёзным тоном: — На самом деле, в тот день, когда мы подошли к стене, я как раз собирался предложить тебе попробовать работу на Плантации. Думал: вдруг окажется, что это — работа твоей мечты, а ты об этом даже не подозреваешь. Но потом появился Кайн с гвоздём в ступне, и ты, можно сказать, сделала выбор сама. Я посмотрела на него задумчиво, пытаясь представить себя на Плантации — с лопатой в руках, в окружении грядок и червяков, — и отрицательно покачала головой. — Скорее всего, я бы сбежала оттуда через день, — призналась я честно. — Я брезгливо отношусь к земле. И к насекомым. И к растениям, если уж на то пошло. Я совершенно не любитель всего этого. Ньют ухмыльнулся — той самой кривоватой, тёплой усмешкой, которая всегда появлялась на его лице, когда он собирался сказать что-то ироничное. — Да, конечно, — протянул он, скрестив руки на груди. — К земле она брезгливая. К червякам — брезгливая. К растениям — не любитель. А как кому-то нужно зашивать руку или вставлять кость на место — и при этом стоять по локоть в крови, — так это пожалуйста. С радостью. Никакой брезгливости. — Эй! — возмутилась я, шутливо толкая его локтем. — Это совершенно другое! — И чем же? — Кровь — она... — я замялась, подбирая слова, — ...стерильная! Почти. А земля — грязная. — Стерильная, значит, — Ньют покачал головой с выражением глубочайшего скепсиса. — Ну-ну. Расскажи это Клинту, когда он в следующий раз будет ворчать, что ты опять перепутала банки. Я открыла рот, чтобы возразить, но не нашлась — и просто уставилась на него с притворным возмущением. Ньют выдержал мой взгляд ровно секунду. А потом мы оба рассмеялись — одновременно, громко, не сговариваясь. Я почувствовала, как от смеха начинает сводить скулы и как внутри, где-то глубоко под рёбрами, становится неожиданно легко и тепло. С Ньютом было просто. С ним не нужно было притворяться, не нужно было взвешивать каждое слово, не нужно было бояться, что тебя неправильно поймут или осудят. За эту неделю мы частенько сидели вот так — на бревне после ужина или в короткие минуты отдыха, — и разговаривали. Обо всём и ни о чём. О Лабиринте, о работе, о странных привычках остальных парней. О пустяках. Но смех оборвался так же внезапно, как начался. Ньют вдруг замолчал, его лицо стало серьёзным, и я услышала шорох — раздавшийся с правой стороны. Повернув голову, я увидела Ника. Он сел на бревно, и на его лице застыла та самая тёплая, дружелюбная улыбка, которую я так хорошо успела изучить за эту неделю. — О чём смеялись? — Мы с Ньютом размышляли, — ответила я, всё ещё улыбаясь, — к чему противнее прикасаться: к дождевому червяку или к кровавой ране. Ник слегка сморщился — искренне, по-детски, — и покачал головой. — Ни к тому, ни к другому не хотел бы прикасаться, — сказал он убеждённо. — Особенно к червяку. Они... мерзкие. — Раны тоже бывают мерзкими. — Спасибо, теперь я точно не усну, — пробормотал Ник, и мы все трое усмехнулись. Я задержала взгляд на Нике чуть дольше, чем следовало — просто чтобы убедиться, что с ним всё в порядке, что он не пострадал за день, что на его лице нет новых синяков или ссадин, — и в этот момент слева раздался ещё один шорох. Ньют поднялся на ноги — быстро, но без суеты. — Меня уже заждались, — сказал он, и его улыбка стала чуть более сдержанной, чем минуту назад. — Увидимся позже. Он кивнул мне, потом Нику и ушёл — широким, размашистым шагом, — оставив после себя лёгкое, едва уловимое ощущение недосказанности. Я перевела взгляд на стены Лабиринта и тяжело вздохнула, сама не зная почему. Наверное, этот вздох шёл откуда-то изнутри — из той части сознания, которая постоянно прокручивала одни и те же вопросы, не находя на них ответа. Ник заметил. Он всегда замечал. — Что такое? — спросил он тихо. Я не обернулась, продолжая смотреть на серые громады, возвышающиеся над Глэйдом, как стены гигантской тюрьмы. — Ты когда-нибудь задумывался о том, — начала я медленно, подбирая каждое слово, — почему выход ещё не нашли? Прошло три года — это огромный срок. Неужели никто до сих пор не придумал ни одной рабочей попытки выбраться отсюда? Ни одного плана, который мог бы сработать? Ник проследил за моим взглядом и тоже уставился на Лабиринт. — Многое уже испробовали, — ответил он, и его голос стал каким-то другим — глубже, серьёзнее. — Прыгали в Ящик, когда он только приходил, но он не двигается, пока внутри кто-то есть. Пытались подняться на стены внутри Лабиринта — карабкались по выступам, цеплялись за плющ, — но внешние стены намного выше остальных, и к тому же они меняются каждую ночь. Невозможно построить лестницу, которая подошла бы к стене, если наутро та станет другой. Перебирали всё, что можно перебрать, но... — он замолчал и развёл руками, словно ставя точку в этом разговоре. Результат был один. Мы оба знали это. Я продолжала смотреть на стены, и в голове медленно, словно шестерёнки старого механизма, проворачивались мысли. Ящик не двигается, если внутри кто-то есть. Стены меняются каждую ночь. Выходов из Лабиринта четыре, и все они ведут в Лабиринт. Бегуны бегают три года — и ничего. Это замкнутая система. Абсолютно замкнутая. Создатели продумали всё до мелочей. Здесь нет случайных лазеек. Мы замолчали — каждый думал о своём, глядя на стены, которые в сгущающихся сумерках становились всё темнее и мрачнее. Где-то вдалеке, со стороны Живодёрни, раздался окрик — кто-то звал Ника. Он вздохнул, поднялся с бревна и на секунду задержал на мне взгляд. — Увидимся? — спросил он. — Конечно, — ответила я. Он кивнул и ушёл — не оглядываясь. Я посидела ещё немного, глядя на закат, а потом поднялась и решила прогуляться перед сном — пройтись вдоль стен, туда, где трава была выше и где обычно никто не ходил. Ноги сами понесли меня в ту сторону, и вскоре я уже шла вдоль массивных, поросших мхом и плющом каменных глыб, которые казались здесь вечными — как горы, как само время. Внезапно слух уловил странный звук — он доносился откуда-то из травы, совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки. Это был не шорох и не шелест. Скорее — жужжание. Низкое, ритмичное, с каким-то странным металлическим оттенком, который не мог принадлежать живому существу. Или всё-таки мог? Я остановилась, прислушалась и медленно, стараясь не шуметь, присела на корточки. Осторожно раздвинула высокие стебли обеими руками и заглянула внутрь. В траве сидел жук. Огромный — чуть меньше моей ладони, — он был покрыт гладким, блестящим панцирем, который в угасающем свете заката отливал металлическим серо-стальным цветом. Его надкрылья слегка подрагивали, издавая то самое низкое, вибрирующее жужжание, которое я услышала. Внутри полупрозрачного брюшка пульсировало что-то красноватое — слабо, но заметно. Жук был неестественно крупным для тех насекомых, что обитали в Глэйде. Здесь водились стрекозы, кузнечики, муравьи — обычные, нормальных размеров. Но этот был другим. Я медленно протянула руку, чтобы рассмотреть его поближе, — но жук резко, одним слитным движением, расправил надкрылья и взмыл в воздух. Полетел не в сторону леса, а прямо к проёму стены — к открытым воротам Лабиринта. Я поднялась на ноги и, не раздумывая, побежала следом. Трава хлестала по щиколоткам, сердце забилось быстрее — не столько от бега, сколько от странного, необъяснимого чувства, что этот жук был не случаен. Я остановилась на самой границе входа в Лабиринт — там, где заканчивалась вытоптанная трава Глэйда и начинался каменный пол коридора. Впервые за всё время я подошла так близко. До этого я старалась избегать этого места — обходила стороной, делала вид, что меня не тянет заглянуть внутрь, что мне не интересно, что скрывается за этими стенами. Но сейчас, стоя на границе между безопасностью и неизвестностью, я не могла отвести взгляд. Лабиринт уходил вглубь — длинный, узкий коридор, стены которого поросли мхом и плющом. Свет заката проникал внутрь лишь на несколько метров, а дальше начиналась тьма — густая, непроницаемая, почти осязаемая. Пахло сыростью, камнем и чем-то ещё — слабым, едва уловимым запахом, похожим на запах озона после грозы. Жук опустился на землю на другом конце коридора — в нескольких десятках метров от меня. Я видела его слабое, пульсирующее свечение — красноватую точку в темноте. Он сидел неподвижно и, казалось, смотрел на меня. Будто ждал. Будто зазывал. Иди за мной. Я не рискнула. Вечер, солнце уже почти село, и ворота — должны были закрыться с минуты на минуту. Заходить внутрь сейчас было бы самоубийством. Чистым, беспримесным. И в этот самый момент стены пришли в движение. Сначала послышался гул — низкий, утробный, такой глубокий, что, казалось, он шёл не снаружи, а изнутри, из самых недр земли. Будто что-то огромное, древнее пробудилось внутри Лабиринта и теперь медленно, нехотя начинало шевелиться. А затем — скрежет металла. Громкий, режущий, пугающий до дрожи в коленях. Камень тёрся о камень с таким напряжением, что воздух вибрировал. Я попятилась назад — шаг, другой, третий, — не в силах оторвать взгляд от закрывающихся ворот. Огромные каменные створки сдвигались медленно, но неумолимо, как челюсти гигантского зверя. Свет заката, проникавший в коридор, становился всё уже, пока не превратился в тонкую золотую полоску. В последний момент, когда створки уже смыкались, когда гул и скрежет достигали своего пика, жук сидел на том же самом месте и смотрел на меня. Будто ничего не боялся. Будто Лабиринт был его домом. Глухой, окончательный удар — и тишина. Ворота закрылись. «Кто ты такой? — пронеслось в голове. — И что ты здесь делаешь?» Ответа не было — только тишина, нарушаемая далёким стрекотом насекомых и моим собственным, слишком громким дыханием. Я развернулась и пошла обратно к Хомстеду, чувствуя, как колотится сердце и как внутри растёт странное, необъяснимое чувство. Что-то начиналось. Что-то, чего я пока не понимала.