Осколки памяти

Утро началось с голоса Ника — негромкого, чуть хриплого после сна, но тёплого, как летний ветер. — Доброе утро. Я открыла глаза и увидела его лицо — он уже сидел в своём гамаке, свесив ноги, и смотрел на меня с той самой улыбкой, от которой внутри всё переворачивалось. Его кудри, как всегда, торчали в разные стороны, на щеке красовался след от складок рубашки. Заспанный. Взъерошенный. — Доброе, — ответила я и улыбнулась в ответ, чувствуя, как уголки губ сами поднимаются вверх. В голове всплыли воспоминания о том вечере — о тишине, о его ладони, которая впервые накрыла мою. О том, как мои пальцы — неожиданно для самой себя — повернулись и переплелись с его. О том, как мы сидели в темноте, не произнося ни слова, потому что слова были не нужны. С того вечера прошла неделя, но каждый раз, просыпаясь, я первым делом вспоминала именно его. И каждый раз внутри разливалось тёплое, почти забытое чувство — что я не одна. Мы стали проводить время чаще — гораздо чаще, чем раньше. Если до этого наши встречи ограничивались утренними походами к душевой, короткими разговорами за ланчем да вечерними посиделками на бревне, то теперь Ник находил поводы увидеться в течение дня. Он забегал в медпункт с каким-нибудь пустяковым предлогом — «случайно» порезанным пальцем или вопросом, есть ли у нас лишний бинт, — и задерживался на пару минут дольше, чем требовалось. Мы вместе ходили на обед и ужин. А по вечерам мы гуляли вдоль стен или сидели на нашем бревне, глядя, как солнце уходит за горизонт и как тени становятся длиннее. Мы не обсуждали в открытую то, что между нами происходит. Ни разу. Ни признаний, ни клятв, ни попыток определить, кем мы друг другу приходимся. Но, кажется, глэйдеры и без того всё понимали — Джеф как-то многозначительно подмигнул, когда Ник в очередной раз заглянул в медпункт «за бинтом», Клинт только фыркнул и отвернулся, но в его фырканье не было осуждения, а Фрайпан за ужином положил Нику в тарелку ровно столько же, сколько и мне — «чтобы молодые люди не худели». Ник вообще никогда не давил — в этом был весь он. Отношения развивались медленно, почти незаметно, как растёт трава или как течёт вода по капле. Никаких резких движений, никаких попыток сократить дистанцию быстрее, чем я была готова. За всю неделю — ни одного поцелуя, ни одних объятий. Только лёгкие, почти невесомые касания: его пальцы, убирающие прядь волос с моего лица, его ладонь, которая иногда накрывала мою, когда мы сидели рядом и думали, что никто не видит. Этого было достаточно. Даже более чем. Именно этого я и хотела — чтобы всё шло своим чередом, без спешки, без навязанных ожиданий. Чтобы можно было привыкать друг к другу постепенно, не ломая собственных границ. Так прошла третья неделя моего пребывания в Глэйде. За эти дни случилось немногое — и одновременно многое. Я обработала ещё с десяток мелких травм, помогла Джефу разобрать завалы в дальнем углу медпункта, где обнаружились старые запасы сушёных трав, и даже провела короткий «урок» для Клинта и Джефа по наложению швов, потому что они сами попросили. Клинт, правда, потом проворчал, что «не дело это — учиться у новичка, который здесь без году неделя», но записывал старательно. Джеф потом сказал, что это «вторая стадия признания». Первая была — кружка чая. Бегуны нашли новый сектор Лабиринта, и Минхо за ужином рассказывал, что карта становится всё сложнее, но выхода по-прежнему нет. Галли закончил вышку, и теперь она возвышалась над Глэйдом почти на пятнадцать метров — Строители поглядывали на неё с гордостью. А по вечерам, когда становилось темно, мы с Ником сидели на нашем бревне, и мир вокруг сужался до размера двух сплетённых рук. Но одно обстоятельство омрачало эту тихую, едва зарождающуюся радость. Ньют. Что-то изменилось. Не резко — таких перемен Ньют, с его спокойным, уравновешенным характером, не допустил бы, — а постепенно, почти незаметно. Как вода, которая не выплёскивается из чашки одним движением, а сочится сквозь крошечную трещину, которую никто не замечает, пока чашка не опустеет. В начале недели всё было как обычно — мы сидели на бревне после ужина, обсуждали что-то пустяковое, кажется, странную привычку Джефа напевать во время работы, и смеялись. Ньют рассказывал о том, как в первый год в Глэйде пытался научить цыплят на Живодёрне ходить строем — идея, разумеется, провалилась, но воспоминание было ему дорого. Я смеялась так, что слёзы выступили на глазах, а Ньют смотрел на меня с той самой тёплой, слегка насмешливой улыбкой, которая всегда появлялась, когда ему удавалось меня рассмешить. А потом пришёл Ник. Он опустился на бревно с другой стороны от меня и, не говоря ни слова, аккуратно накрыл мою руку своей. Жест был простым, почти незаметным для постороннего взгляда, но я почувствовала, как по телу разливается тепло. Ньют заметил. Его взгляд дрогнул — всего на секунду — и изменился. Удивление. Непонимание. Он перевёл взгляд с наших переплетённых пальцев на моё лицо, и в его глазах промелькнул вопрос, который он не задал вслух. Я открыла рот, но не нашлась, что сказать, — только смущённо улыбнулась и опустила глаза. Ньют отвёл взгляд. Что-то в его лице сомкнулось — как дверь, которую аккуратно, без стука, притворили. На следующий день мы с Ником возвращались с душа. Утро было прохладным, и пар от дыхания смешивался с туманом, стелившимся над травой. Проходя мимо плантации, я заметила Ньюта — он стоял у грядок с Копачами, что-то объясняя одному из новеньких, и его светлые волосы были влажными от росы. Завидев меня, он выпрямился, и я помахала ему. Ньют улыбнулся — вежливо, как улыбаются знакомому, — и подошёл ближе. — И что же вас подвигло встать так рано? — спросил он, переводя взгляд с меня на Ника и обратно. Ньют спал под другим навесом и не мог видеть, что мы с Ником каждое утро уходим вместе. — Я хожу в душ по утрам, — объяснила я. — Пока все спят. — И Ник с тобой? — Ньют слегка приподнял бровь. — Я точно помню, что ты, — он повернулся к Нику, и в его голосе не было обвинения, только искреннее недоумение, — всегда ходил вечером. Я тебя столько раз встречал у душевой после ужина. Ник, ничуть не смутившись, пожал плечами. — Я просто провожаю Элис. Стою на стрёме, пока она моется. Потом мы возвращаемся. — На стрёме, — повторил Ньют медленно, будто пробуя слово на вкус. Он перевёл задумчивый взгляд на меня. — А почему так рано? Можно и попозже. Я покачала головой. — Так безопаснее для меня. Меньше глаз. Ньют помолчал, обдумывая мои слова, и утвердительно кивнул — коротко, но как-то иначе, чем раньше. Не так тепло, как обычно. Будто кивок был правильным, но не искренним. — Ладно, — сказал он. — Мне нужно к грядкам. И ушёл. Быстрее, чем обычно. На третий день мы с Ником прогуливались по вечернему Глэйду. Солнце уже село, и мир вокруг стал тёмно-синим, почти фиолетовым, подсвеченным лишь редкими огнями факелов. Мы остановились у восточной стены — той самой, где были выбиты имена, — и Ник, помедлив секунду, протянул руку и аккуратно убрал прядь волос с моего лица. Его пальцы скользнули по виску — легко, почти невесомо, — и заправили выбившуюся прядь за ухо. А потом он улыбнулся — нежно, открыто, так, как улыбался только мне. — У тебя волосы растрепались, — сказал он тихо. Я не ответила — только посмотрела ему в глаза и улыбнулась в ответ. В этот момент я заметила краем глаза две приближающиеся фигуры. Алби и Ньют шли к нам — видимо, по каким-то делам, — но, заметив нас, замедлили шаг. Алби усмехнулся — той самой усмешкой, которая говорила, что он знает больше, чем показывает. Она не была злой или насмешливой — скорее, понимающей. Так улыбается человек, который давно живёт на свете и уже ничему не удивляется. Ньют не усмехался. Его взгляд — острый, внезапно посерьёзневший — был направлен на Ника. Он смотрел на него так, будто впервые увидел, будто что-то переоценивал в уме, и это «что-то» ему не нравилось. — Как у вас с медикаментами? — спросил Алби деловым тоном, обращаясь ко мне. — Ничего не закончилось? Через неделю прибудет Ящик, нужно будет оставить записку с перечнем. Я задумалась на секунду, мысленно перебирая запасы. — Бинтов пока хватает. Мазей тоже. А вот спирта и хлоргексидина — меньше половины. И ещё нитей для швов. Я скажу точнее вечером, когда посмотрю. Алби кивнул, но, кажется, его мысли уже были где-то далеко. Он бросил короткий взгляд на Ньюта, и они двинулись дальше. Уходя, Ньют наконец перевёл взгляд на меня — всего на секунду, — но в этом взгляде не было ни привычной теплоты, ни улыбки. Только что-то невысказанное, что-то, что он уносил с собой, не решаясь произнести вслух. Он ушёл, не сказав ни слова. Странно. Очень странно. А потом всё покатилось по наклонной — медленно, но неумолимо. Каждый следующий день Ньют отдалялся на шаг, на полшага, на одно несказанное слово. Он больше не подходил первым . Если раньше он сам находил меня после ужина или в перерывах между работой, садился рядом и начинал разговор, то теперь инициатива исходила только от меня. Я подходила к нему на плантации, окликала в столовой, пыталась заговорить вечером — и он отвечал, поддерживал беседу, но делал это как-то иначе. Суше. Короче. И каждый раз находил повод уйти раньше, чем разговор успевал стать настоящим: «Меня ждут Копачи», «Надо помочь Алби», «Я обещал Минхо обсудить карты». Отговорки были вежливыми, но от этого не менее болезненными. С каждым днём он отдалялся — так же, как мы с Ником сближались. Два маятника, качнувшиеся в противоположные стороны. И чем теплее становились прикосновения Ника, тем холоднее делались взгляды Ньюта. Я не понимала, что случилось. Мне казалось, что я нашла здесь друга. Настоящего. Первого человека в Глэйде, который не смотрел на меня как на чужачку, не оценивал, не боялся. Который сидел рядом в первый вечер, объяснял правила и улыбался так, что страх отступал. Но, видимо, я заблуждалась. Видимо, что-то пошло не так, и я упустила тот момент, когда трещина только появилась. В открытую я не спрашивала — потому что не знала как. И потому что боялась услышать ответ. Мне казалось, что Ньют вряд ли скажет правду, он из тех людей, которые носят боль внутри и никому не показывают. Вот и сейчас — я сидела на траве, прислонившись спиной к шершавому стволу старого дерева на краю поляны, и смотрела, как солнечные лучи пробиваются сквозь листву. Где-то вдалеке звучали стук молотков, слышались голоса с плантации, и жизнь Глэйда текла своим чередом. Но внутри у меня было неспокойно — как будто я потеряла что-то важное и не могла понять, где и когда. Краем глаза я заметила движение — знакомая фигура пересекала поляну, направляясь куда-то на восточную сторону. Ньют шёл быстро, размашистым шагом, слегка прихрамывая на левую ногу — как всегда, когда спешил. Его лицо было сосредоточенным, и он явно не собирался ни с кем разговаривать. Я выпрямилась. Сердце забилось чуть быстрее — то ли от неожиданности, то ли от надежды, то ли от того и другого сразу. Его взгляд наткнулся на меня — и он замедлил темп. Почти остановился. На одно короткое мгновение мне показалось, что сейчас он, как раньше, изменит направление и подойдёт, сядет рядом, спросит, как прошёл день. Этого не случилось. Он стоял и смотрел — и в его глазах боролись два желания: подойти и пройти мимо. Я не выдержала. Уголки губ против воли поползли вверх, и я легонько помахала ему — простое, почти робкое приветствие. Ньют замер. А потом — медленно, почти нехотя, — изменил направление и направился ко мне. Опустился на траву рядом, но на некотором расстоянии — дальше, чем обычно. Так, будто между нами прошла невидимая черта, которую он не решался пересечь. Он не смотрел на меня. Принципиально. Его взгляд был устремлён куда-то вдаль — на стены Лабиринта, на закат, на что угодно, только не на меня. Мы просидели так минуты три — в полной, абсолютной тишине, — и с каждой секундой молчание становилось всё тяжелее, всё невыносимее. Я больше не могла. — Что происходит? — спросила я, и голос прозвучал тише, чем хотелось. Но достаточно твёрдо. Ньют вздохнул — длинно, прерывисто, — и повернул голову. Его глаза встретились с моими — но лишь на мгновение, а затем снова ушли в сторону. — О чём ты? — спросил он, и в его голосе прозвучало что-то, чего я раньше не слышала. Наигранное удивление. Я смотрела на него внимательно, пытаясь прочесть то, что он прятал. — Например, это, — сказала я спокойно, но в голосе всё же дрогнула нотка обиды. — Ты даже не хочешь на меня смотреть. Ньют нахмурился — едва заметно, одними бровями. А затем перевёл взгляд на меня — резко, будто заставляя себя. Его глаза смотрели прямо в мои, но в них было что-то другое. Не та теплота, к которой я привыкла. А что-то более сложное. Что-то, чему я пока не могла подобрать названия. Он не выдержал. Отвёл взгляд снова — на этот раз медленнее, но не менее решительно. — Я тебя чем-то обидела? — спросила я, и голос предательски дрогнул. — Сделала что-то не так? Ньют молчал. — Ты был первым человеком здесь, кто протянул мне руку помощи, — продолжила я, уже не пытаясь скрыть боль в голосе. — Первым, кто стал со мной общаться. Первым, кому я... — я запнулась, подбирая слова, — ...поверила. И мне больно, что ты стал избегать меня. Если я что-то сделала — просто скажи. На несколько долгих секунд повисла тишина — такая густая, что, казалось, её можно потрогать. Ньют наконец повернулся ко мне полностью. В его глазах больше не было притворства — только усталость и что-то ещё, глубоко запрятанное. — Эта неделя просто выдалась тяжёлой, — сказал он, и его голос прозвучал искренне, но как-то... недостаточно. — Я не хотел тебя обидеть. Правда. Просто я немного устал. Работа. Алби постоянно что-то требует. Я смотрела на него и понимала: это только часть правды. Верхний слой. То, что лежит на поверхности и что можно показать, не открывая глубины. Но я не стала давить — потому что знала: если Ньют не хочет говорить, он не скажет. И давление только заставит его закрыться ещё сильнее. — Хорошо, — сказала я тихо. — Я понимаю. Он кивнул, и его плечи едва заметно расслабились — будто он ожидал, что я продолжу допрос, и был благодарен, что этого не случилось. Мы продолжили сидеть рядом, но теперь эта тишина стала другой. Не открытой и уютной, как раньше, не наполненной невысказанными словами, как с Ником, а какой-то... надтреснутой. Как чашка, которую склеили, но трещина всё равно видна. Где-то вдалеке прокричала птица — одинокая, резкая нота, разрезавшая вечерний воздух. Солнце уже почти село, и длинные тени от стен Лабиринта наползали на траву, стирая последние золотые блики. Ньют сидел рядом — близко, но бесконечно далеко, — и я впервые за долгое время не знала, о чём он думает. Раньше мне казалось, что я понимаю его без слов. Теперь — нет. Теперь между нами пролегла невидимая стена, и я не знала, как её разрушить. И нужно ли вообще это делать.