Осколки памяти

Сегодня ровно месяц, как я нахожусь в Глэйде.Тридцать дней. Если бы мне сказали в первый день, что я смогу продержаться здесь так долго, я бы, наверное, рассмеялась в лицо тому, кто это сказал. Но вот я здесь. Живая. Относительно здоровая. С мозолями на пальцах. С синяком под коленкой, который поставила, споткнувшись о корень дерева в лесу. С именем на стене и с людьми, которые стали... не скажу «близкими», но уже не чужими. За этот месяц я так и не вспомнила ничего нового. Только два сна-воспоминания. И на этом всё. Тишина. Сколько я ни пыталась вызвать новые образы — перед сном, в тишине, в моменты затишья, — память не отзывалась. Она будто закрылась на замок, а ключ выбросили. Я пыталась анализировать то, что уже есть, — раскладывать по полочкам, сопоставлять, искать связи. Белые коридоры. Кровь. Женщина, которая держала меня за руку, пока меня везли на каталке. Мама на пирсе, её дрожащие губы, её кривая, отчаянная улыбка. Брат, который обнимал меня за плечи в комнате с жёлтой лампой. Ава, которая сначала смотрела на меня равнодушно, а потом — будто увидела призрак. Но обрывки не желали складываться в единую картину. Слишком мало информации. Слишком много пробелов. — Ай! Вскрик вырвал меня из размышлений, и я заморгала, возвращаясь в реальность. Передо мной сидел парень — молодой, из Копачей, — и морщился, глядя на свою руку. Только сейчас я заметила, что слишком туго перевязала ему палец. Тот посинел. — О боже, — я торопливо принялась распускать бинт, чувствуя, как щёки заливает краска стыда. — Извини, я задумалась. Сильно больно? Парень покачал головой и неожиданно усмехнулся. — Ничего страшного. Бывало и хуже. А ты, кажется, витала где-то далеко. — Есть немного, — призналась я, накладывая повязку заново — на этот раз аккуратно, проверяя каждый виток. — Так лучше? Он пошевелил пальцем и удовлетворённо кивнул. С улицы донёсся шум — голоса, крики, топот ног. Парень прислушался и ухмыльнулся. — Кажется, новенький прибыл. Я закончила работу быстрее, чем обычно, и поспешила наружу. Сердце забилось чуть быстрее. У меня теплилась надежда — маленькая, глупая, но упрямая. Может быть, в этот раз прибудет девушка. Наконец я перестану быть единственной. Но когда я подошла к толпе, собравшейся у Ящика, и заглянула поверх чужих плеч, надежда разбилась вдребезги. Парни помогали выбраться новенькому — молодому парню с бледным, испуганным лицом и растрёпанными тёмными волосами. Он оглядывался по сторонам с тем самым выражением, которое я слишком хорошо помнила по своему первому дню: животный страх, непонимание, желание бежать. Его взгляд наткнулся на меня — и замер. В глазах мелькнуло удивление, смешанное с недоверием. Парни, заметив его реакцию, начали ухмыляться и переглядываться. Новенький снова посмотрел на меня, будто не веря своим глазам, и я коротко, украдкой улыбнулась ему — просто чтобы он знал, что здесь есть кто-то, кто его понимает. Кто прошёл через то же самое. А потом мой взгляд наткнулся на Ньюта. Он стоял чуть поодаль, у края толпы, и смотрел на меня. Но как только заметил, что я его увидела, — отвёл глаза и попытался исчезнуть из виду, раствориться среди спин и плеч. Я тяжело вздохнула. Ещё одна неделя прошла, а наши отношения так и не изменились. Даже наоборот — стали только хуже. Ньют отдалился ещё сильнее, и если раньше он хотя бы отвечал на мои попытки заговорить, то теперь просто избегал встреч. Но я решила: хватит. Я больше не буду бегать за ним. Если захочет — он знает, где меня искать. Ньют знает, что я никогда не была против его общества и никогда не отталкивала его. Решение за ним. Я возвращалась в Хомстед, когда почувствовала это. Тянущая боль внизу живота — знакомая, но от этого не менее неприятная. Я замерла на секунду и прикрыла глаза. «Весёлые дни» подходили. Только не сейчас. Только не во время праздника. Я надеялась, что парни ничего не заметят. Что всё пройдёт тихо и без лишнего внимания. На следующий вечер, когда устроили праздник в честь новенького — Фреда, он вспомнил своё имя только к концу второго дня, — я поначалу не хотела идти. После прошлого раза, после драки с Билли и ножа у его живота, праздники не вызывали у меня ничего, кроме тревоги. Да и самочувствие оставляло желать лучшего. Но Ник уговорил. Мягко, но настойчиво. Сказал, что всё будет хорошо. Что он будет рядом. Мы прибыли в самый разгар. Костёр уже полыхал, выбрасывая в небо снопы искр, и парни шумели, смеялись, передавали по кругу банки с настойкой Галли. Самодельные инструменты — что-то похожее на гитару, пара барабанов из натянутых шкур, деревянная флейта — создавали музыку, нестройную, но бодрую. Мы с Ником пробрались к дальнему бревну — тому самому, где я сидела в прошлый раз, и опустились на шершавое дерево. Резкая боль скрутила низ живота, и я на секунду зажмурилась, но ничего не сказала Нику. Не сейчас. Не здесь. Я не хотела его беспокоить и уж тем более — объяснять. Прошло, наверное, около часа. Я постепенно расслабилась, отогрелась у костра и почти перестала думать о боли. Ник наклонился ко мне и тихо сказал: — Я отойду ненадолго. Скоро вернусь. Я кивнула, и он ушёл, растворившись в толпе. Я продолжала сидеть, глядя на костёр, на пляшущие языки пламени, на мелькающие тени. Мысли текли медленно, лениво, и я даже не заметила, как рядом кто-то опустился на бревно. Не глядя, я решила, что это Ник вернулся. Протянула руку и аккуратно положила ладонь поверх его руки, слегка сжав пальцы. Что-то было не так. Рука Ника была чуть шершавой — от работы, от верёвок и инструментов. Эта же рука была немного тоньше. Мягче. Пальцы — длиннее. Я рассеянно погладила их, всё ещё не глядя на соседа, и спросила: — Почему так долго? Я уже начала думать, что ты решил оставить меня одну. И тут вместо голоса Ника — тёплого, чуть хрипловатого, — раздался совсем другой голос. С лёгкой, едва заметной усмешкой. — Не знал, что ты так ждала меня. Я резко повернула голову и уставилась на соседа. Рядом со мной сидел Ньют. Он улыбался одним уголком рта, и в его глазах плясали отблески костра. В одной руке — та самая банка с «чудо-напитком» Галли, в другой — моя ладонь, которую он до сих пор не выпустил. — Ньют?! — Элис? — ответил он с той же интонацией, и в его голосе прозвучало что-то среднее между иронией и нежностью. Мы сидели и смотрели друг на друга. Пауза затягивалась. — Что ты здесь делаешь? — спросила я наконец, и голос прозвучал резче, чем хотелось. — Последнюю неделю ты меня игнорировал, а теперь сидишь тут как ни в чём не бывало? Ньют не ответил. Вместо этого он медленно перевёл взгляд вниз — на то место, где лежала моя ладонь. Я только сейчас осознала, что всё это время продолжала держать его руку в своей. Резко отдёрнула пальцы и прижала их к колену, чувствуя, как горит лицо. — Извини, — пробормотала я. — Я думала, это Ник. Ньют снова ничего не ответил. Просто смотрел на меня — долгим, изучающим взглядом, в котором читалось что-то, чему я не могла подобрать названия. Обида вспыхнула с новой силой — та самая, которую я старательно тушила последние дни. Я отвернулась к костру и уставилась на пламя. А потом почувствовала, как Ньют подвинулся ближе. Совсем близко. Так, что его колено коснулось моего. Его плечо прижалось к моему плечу. Мы никогда не сидели так близко — даже в те дни, когда наши разговоры длились часами и когда я считала его другом. Я не поворачивалась, но кожей чувствовала его взгляд. Он смотрел на меня — пристально, не отрываясь, — и в этом взгляде было что-то новое. Не дружеское участие. Не спокойная теплота. Что-то другое. — Как ты? — спросил он, и голос прозвучал тише, чем обычно. Мягче. Я не хотела сейчас выяснять, что с ним происходит. Почему он то отдаляется, то сам приближается. Почему его поведение меняется, как погода в горах. Но я устала от обид. Поэтому просто ответила: — Хорошо. А ты? Ньют задумался на секунду — или сделал вид, что задумался. — Бывало лучше, — ответил он и протянул мне банку с напитком. Я удивлённо посмотрела на банку, потом на него — и тут до меня дошло. Его странное поведение. Его медленные, чуть расфокусированные движения. Эта неожиданная близость. Ньют был пьян. Возможно, не в стельку, но достаточно, чтобы растерять свою обычную сдержанность. Я аккуратно забрала у него банку, понюхала — резкий, обжигающий запах ударил в нос, — и скривилась. — Сколько ты выпил? Он неопределённо пожал плечами — жест, который был больше свойственен Нику, чем ему, — и ничего не ответил. Я поставила банку на траву с другой стороны от себя, подальше. — Кажется, тебе на сегодня достаточно. Завтра твоя голова спасибо тебе не скажет. Ньют продолжал смотреть на меня — всё так же пристально, всё так же не отрываясь. — Ты всем помогаешь, — сказал он, и в его голосе прозвучала странная смесь восхищения и горечи. — Почему же я не могу прийти завтра к тебе за помощью? — Здесь нет таблеток от головной боли, — ответила я. — Только травяные настои, и те не очень помогают. Так что я ничем не смогу тебе помочь. Ньют вздохнул — длинно, прерывисто, — и отвёл взгляд. А потом снова посмотрел на меня. — А что мне нужно сделать, чтобы тоже приходить к тебе в медпункт? Я отрицательно покачала головой, но уголки губ дрогнули против воли. — Ничего не нужно делать. Достаточно прийти здоровым. И я обязательно уделю тебе время. Он перевёл взгляд на костёр, и несколько секунд мы сидели молча. Я смотрела на его профиль — на острые скулы, на светлые волосы, падающие на лоб, на то, как отблески пламени танцуют в его глазах. И думала о том, что, возможно, сейчас, когда он слегка навеселе и растерял свою обычную броню, у меня есть шанс узнать правду. Я давно начала догадываться, в чём дело. Догадка появилась ещё на той неделе, когда Ньют впервые отвёл взгляд от наших с Ником переплетённых пальцев. Но я не понимала его реакции. Я старалась уделять ему время и внимание тоже — он был моим первым другом здесь, моим проводником в этом странном, пугающем мире. Но ведь он сам решил разорвать дружеское общение. Сам. Я протянула руку и слегка коснулась его ладони, лежащей на колене. Ньют тут же перевёл взгляд вниз — на мои пальцы. — Ньют, — сказала я тихо, почти шёпотом. — Дело во мне и Нике? Он не ответил. Но его рука медленно, осторожно повернулась — и его пальцы переплелись с моими. Я замерла, не в силах отвести взгляд от наших сплетённых рук, и вопрос, который я собиралась задать, застрял в горле. Тогда Ньют поднял голову и посмотрел на меня — долгим, почти пронзительным взглядом. Его лицо было совсем близко. Ближе, чем когда-либо. А потом он выдохнул — тихо, едва слышно, — и спросил: — А как ты думаешь, почему я решил отдалиться? Я нахмурилась. — Я не умею читать мысли, Ньют. — Но ты хорошо считываешь эмоции, — заметил он, и это было правдой. Я снова опустила взгляд на наши руки. Его пальцы всё ещё держали мои — осторожно, почти невесомо, как что-то хрупкое. — Дело в наших отношениях с Ником, — произнесла я, и на этот раз это был не вопрос. Ньют усмехнулся — невесело, одними уголками губ. Но не ответил. Он продолжал смотреть на меня, и в его глазах читалась целая буря — чувства, которым он не давал выхода, мысли, которые он не решался произнести вслух. А потом нас прервали. Ник появился будто из ниоткуда — встал прямо перед нами, заслонив собой свет костра, так что его лицо оказалось в тени. Его глаза смотрели на наши руки — всё ещё переплетённые, лежащие на колене Ньюта, — и выражение его лица было таким, какого я никогда раньше не видела. — Что здесь происходит? — спросил он, и голос прозвучал ровно, но в нём звенела сталь. Ньют медленно поднял голову и встретился с ним взглядом. Я перевела взгляд с одного на другого, чувствуя, как сердце ухает в пятки. А потом резко отдёрнула руку — так, будто обожглась, — и встала с бревна. — Я плохо себя чувствую, — сказала я, и это не было ложью. — Пойду в Хомстед. Я развернулась и пошла прочь быстрым шагом, не оглядываясь. Но кожей, всем телом почувствовала на себе ещё один взгляд. Не Ника. Не Ньюта. Другой. Убийственный. Ядовитый. Я остановилась на мгновение и посмотрела туда, откуда он исходил. У дальнего края поляны, в тени деревьев, стоял Билли. И судя по его лицу, он тоже стал свидетелем произошедшего. Я заставила себя отвести взгляд и продолжила идти. Как же я устала. Но где-то глубоко внутри, под всей этой усталостью и болью, я знала: кажется, это только начало.