Только один шрам

Прошло две недели, как вампиры живут вместе. Луис ещё ни разу полноценно не спал, и даже его физиология больше не могла держать его на ногах. Но спать в этой квартире вампир не собирался. Он задрёмывал за рабочим столом, уже во сне понимал, что спит, и просыпался. Такой отказ объяснял себе брезгливостью и общей неприязнью ко всей ситуации, в которую попал. Игнорировал то, что его брезгливость заканчивалась там, где начиналась вина. И протянуть свою руку помощи для Уго Луису едва доставляло неудобства. Протянуть руку помощи буквально. Шрам от укуса становился всё темнее с каждым разом, когда Уго утолял голод. Даже вампирская регенерация не всесильна, уж тем более если наносить повреждения каждый раз в одно место — раз-три за день. Луис хотел было попросить Уго кусать куда угодно в другое место, но настолько не желал с ним общаться и давать новые темы для диалога, что смирился. Чтобы случайно не потерять всю кровь, Луи смог уговорить его друга Марко привозить донорскую кровь раз в три дня — пил её только Луис. Уго наотрез отказывался — максимально странная реакция для такого голодного вампира, как он. Утверждал, что ему неприятно, что боится. Иногда он заходил с другой стороны: «Обратил меня — плати теперь, я из принципа буду пить только твою кровь, пока могу. Символично, да?» Да просто поэт. Луис понимал, что способен всё прекратить и просто не давать больше свою кровь, приучить к чужой. Но Делакруа не особо и противился — искренне плевать ему было на то, какие манипуляции проделывает с ним Уго. Всё равно скоро эта эпопея закончится. Лишь бы людей не бежал жрать. А несколько попыток было — и тогда уже Луиса так всё заканывало, что он позволял себе трещать по щеке Уго. Всякий раз, когда в глазах молодого вампира терялась связь с реальностью. Он слишком жаждет крови — не должен был стать таким. Что-то произошло до перевоплощения. Когда тот, кто напал на Уго, напоил его своей кровью. Если бы Уго начинал творить то, что действительно не входило в план Луиса, тот бы сразу прирезал любые попытки самодурства. Делакруа даже принял, что шрам, возможно, не сможет зажить полностью — это не вызвало никакой реакции: шрам и шрам. Скорей бы домой. Уго иногда вёл себя странно — и это не о приступах голода — он пялился на Луиса с открытым ртом, губами шевелил, будто слова подбирал, но так ничего и не говорил. Длилось подобное минуту, две, а потом Уго становился обычным — надоедающим вопросами, громким, дерзким. Но странное поведение свойственно всем молодым вампирам — мозг банально не справляется с волной ошеломляющей информации, начинает сбоить. Эта версия казалась Луису логичной, а сомнения затыкались нежеланием думать. В автобиографических рассказах Уго и его размышлениях старший вампир не слышал ничего, кроме белого шума с ребяческим лепетом. Иногда специально отвлекал себя отрешёнными мыслями и пропускал всё сказанное мимо ушей, лишь угукая. Возможно, не будь их знакомство вынужденным — Луис и послушал бы, как сильно Уго удивился, когда узнал, что существуют «бессмертные» медузы, способные возобновлять свой жизненный цикл. Про это Луис тоже знал, он вообще про любые упоминания бессмертия на планете знал. Не интересовался, откуда Уго про медуз знает, да и наверняка он объяснял, но Луис не слушал. Уго довольно часто и громко говорил по телефону с друзьями. Имя Дарио произносил больше всего. Кажется, это его друг с университета. Приходилось навострять уши и контролировать всё, что вылетает изо рта радостного Альвареса, чтобы сгоряча не болтнул лишнего. Содержание их диалогов было почти что пустым — Уго про себя говорил лишь пару раз, предпочитал слушать и задавать вопросы. Ну да, конечно. Так вот две недели подошли к концу, состояние Уго последние три дня выглядело абсолютно стабильным, а кровь ему понадобилась один раз — позавчера. И он спокойно её попросил. Без дикости и тряски. Кажется, голодное сумасшествие отпустило. Сегодня же Делакруа сбегает от Уго. Ну как сбегает — сонно пятится. — На, — Луис протянул два одноразовых пакета с кровью, которые привёз Марко, — В холодильнике храни, на неделю с натяжкой хватит. А потом — обращайся туда, где я тебя вампиром сделал. На вахте скажут, куда идти. Луис торопился, дрыгал ногой, не выдерживая находиться тут ещё лишние минуты. В этой квартире, с этим громким Уго, непонятливо хлопающим глазами. Альварес не додумывается взять протянутые ему мешки, поэтому Луи сам кладёт их ему прямо в ладони, скоро надевает обувь. — Звони по минимуму, брать буду через раз, — Луис мило улыбается, тянет ручку двери. Хоть вампир и не строго следует всем правилам тактичного общения, попрощаться он всё-таки нормально хочет. Думает, что услышит ответ от Уго, пока будет выходить за порог квартиры. Но Уго молчит. Луис останавливается, ждёт. Альварес так же тупит, глаза бегают, короткая чёлка взъерошена. — Бросаешь опять меня, — обиженно. Нет, это невозможно. В ушах треснуло. — ¡Joder! — взрывается, захлопывая только открывшуюся дверь. Уго дёргается от неожиданности. — Смирись уже, Уго — всё, ты вампир! Сам разбирайся со своей жизнью! В парне напротив резко что-то меняется, непонятно что. Но он будто растёт, тем самым начиная давить на воздух вокруг. И никак не двигаясь, лишь этим ощущением прижимает Луиса к двери. Тот приподнял плечи, даже задержав дыхание. — Скажи, что бы с тобой сделали, если бы ты отказался превращать меня? — говорит так низко и тихо — хриплый голос правда вызывает колючие мурашки. Язык у Луиса немеет. — Отругали бы бедненького, да другого вампира попросили, — Уго сам отвечает. Чёрные глаза, обычно не кажущиеся такими мрачными, непрерывно прожигают сетчатку Луиса: — Побоялся отказать своему «начальнику», — показал кавычки, — сам недавно говорил, всё ваше устройство держится на доверии. Ты просто слишком мягкий, чтобы сделать что-то по своему желанию, привык слепо слушать старших. Ведь знаешь, что можешь, и никто не будет тебя ниоткуда изгонять и бегать с факелами, — Уго невероятно собой доволен, подбородок задрал. — Но не хочешь потратить минутку своего "о-очень" ограниченного времени, чтобы отстоять себя. Уверен, там тебя правда ценят, но не был бы ты так давно знаком с начальником — об тебя бы вытирали ноги. Луису воздух перекрыли. Он смотрит на Уго, как на статую. Задумчиво, оценивающе. Но дышать не может. Вовсе не ценный предмет искусства — не привлекает, не захватывает, не вдохновляет. Зато душу ковыряет как надо. Детская каракуля, которая с какого-то перепугу так изысканно раздражает — с черта ли она вообще забыла в музее. Уго кажется слабым и по-идиотски глупым до поры до времени. Создаёт впечатление человека, которым можно крутить как вздумается. А на деле не позволит и с места сдвинуть. Всегда с железным стержнем в позвоночнике стоит. — Ты прав, — это искреннее принятие поражения. Но оно не кажется Уго достаточно честным. Воздух вокруг заряжен, как перед грозой. Стены будто начинают дымиться, Уго сжимает челюсть, он разгорячённо ждёт продолжения. Старший вампир вытягивает шею, чтобы посмотреть в зеркало, висящее на шкафу слева, мягко приглаживает волосы и тихо взмахивает ими, отворачивая голову. Уго дёрнул сжатым кулаком. Так и не разгоревшееся пламя тихонько утекает из квартиры. Не издал и малейшего хлопка дверью, как призрак. Кожа на руках белеет от силы, с которой Луи сжимает руль. У вампира губа верхняя подрагивает, в попытках остановить её он прикусывает палец, ставя локоть у окна машины. Уго баламутит вино и поднимает осадок, который на дне бы не волновал Луиса. Но теперь муть плавает по всей бутылке. Луису безразлично, что Уго его оскорбил. Парень знает, куда давить — и это его только красит. Он представляет всё слишком легко и неточно. Луис бегает взглядом по всему, что движется на улице; он бы мог привести миллион весомых аргументов, которые бы посоревновались с огромным монологом Альвареса. Да всё ещё говорить не хотелось. Но главную суть Уго каким-то образом донёс правильно. И Луис, думая о ней, слишком больно кусает палец.

***

Самые морально трудные недели в жизни Уго. Он был готов начать себя есть, лишь бы не протирать взглядом грёбаный шрам. Непонятно, чем он так цепляет — и он ли цепляет вообще. Альварес весь извёлся: что он пропускает, что витает в воздухе, но не может получить осязаемую форму? Находящийся рядом Луис никак не раздражал, наоборот, сожительство для Уго — классная идея. Парню нравится общаться, задавать вопросы. Особенно здорово было узнавать новое от Луиса, который посвящён в сенсационные для Альвареса факты о той сфере жизни, про которую молодой вампир даже сны редко видел. Луис будто пришёл из другого мира, при этом прекрасно приспособился к здешним правилам. Весь его вид не позволял принять реальность адекватно. После пробуждения, когда Уго не очень соображал, он вообще вздрагивал от вида старшего вампира. Внешность Луи неординарная. Нужно потратить некоторое время, чтобы привыкнуть. Его лицо вытянутое, нижняя челюсть чётко отчеркивает прямой угол, но даже так все черты выглядят мягко. Наверное, из-за круглых глаз. Матовая кожа ровная, однотонная, лишь радужка глаз янтарным выделяется — и это выглядит не по-настояшему. Если бы художник рисовал лицо Луиса, он использовал бы только оттенки розового. Даже кожа под глазами, которая у самого Уго отдаёт в зелёно-фиолетовый, у Луиса — в цвет бледно-розового румянца и таких же губ. Почти всегда его брови тяжело нависают над круглыми веками, выражение не выглядит негативно, оно выглядит по-флегматичному никак. Ресниц то ли у него нет, то ли прозрачные. Уго без толики стеснения пялился на Луиса очень часто, не разглядывая. Не думал ни о чём, просто смотрел на лицо, что-то случайно закрепляя в памяти. Хотелось наблюдать за ним, не терять из виду — быть начеку. Вид Делакруа вызывал чувство неочевидной опасности. Он напоминал что-то, во что жизнь всунули насильно. И заставили жить. Луис — ожившая фарфоровая кукла. Выводить на диалог его так сложно, что в какие-то дни Уго сдавался. Без инициативы брюнета вампиры не общались вовсе. Уго понимал почему, но поддерживать тенденцию не собирался. Шрам создавал мозоли на глазах. Каждый раз, когда Альварес прокусывал кожу Луиса, внутри него росло что-то незнакомое: не тёплое, не доброе, даже не грустное. И кусал в одно место Уго неслучайно — понимал это, но не улавливал, зачем именно. Сейчас, когда он остался один, хорошо бы было позвонить друзьям, часок поговорить с ними, да разум другим забит. Уго не хочет курить, но идёт на балкон, на котором физически невозможно поместиться, закрыв дверь. Приходится проветривать. Предварительно достал из столешницы пачку сигарет с зажигалкой. Прикуривает так нервно, будто в последний раз. Уго узнал, что теперь курение почти не наносит ему вреда, но и зависимость постепенно себя изживёт — вроде круто, а вроде... Как от стресса избавляться без зависимостей? Закрытый двор, на который выходит вид с балкона, маленький и не примечательный. Уго всем сердцем не любит то, что квартира на втором этаже. И этот пейзаж. Четыре персиковые стены со слезшей местами краской, зашторенные окна соседей. День на улице, а в дыре этой темно. Не на что поглазеть, не вздохнуть в бетонной клетке, не насладиться тем воздухом, который наверху. На крыше. Крышу год назад закрыли... Уго так был раздосадован, что уже собирался переезжать в любую попавшуюся квартиру, но как-то отложилось. Сигаретный дым кольнул в горле, аккуратно повёл голову. Уго хмыкнул — это получается, он даже наркотики теперь сможет употреблять? — Не, гадость, — сказал вслух. Подробно знает, как они действуют, как влияют на организм человека. И даже со своим вампирским проверять не решится. Наверное. Не стоит смотреть настолько далеко. Наверное? Вампиры. Уго вампир. Две последние недели не могут нормально улечься в голове. Они ярко прокручиваются в воспоминаниях разными отрывками, мешаются, накладываются друг на друга и царапают череп изнутри. Когда Уго в первый раз укусил Луиса, он не знал, что кровь нужно тянуть активно, чтобы рана не успевала зажить. Пришлось второй раз давить на только наращённую ткань. Это зародило странное чувство. От той сцены, когда Луи лишь чуть покривив губой рассёк себе руку и, будто хвастаясь, показал, как быстро она заживает, у Уго возникло ощущение, что вампиры нерушимы. И никто никак не сможет сломать их совершенно удивительно функционирующие системы внутри. Хоть это и не так. Уго узнал, что вампира убить можно, правда нужно время, за минуту не управиться. Нерушимость. Невозможность изменить какой-либо процесс, внести в него свои правки... Прям настолько невозможно, что совсем-совсем невозможно? Или... Смотреть на нечто абсолютное, иметь возможность взаимодействовать с ним, коснуться его, но одновременно быть для него ничем — пылинкой в долгой бесконечности? Секундным воспоминанием? Альвареса взяли на слабо — и отказываться он даже не подумал. Оставить след на существе, которое на протяжении почти трёх столетий сохраняло первозданный вид, просто потому что ничего на нём не закреплялось надолго, — это как расписаться на Мона Лизе, только ещё и отомстить за личные обиды. Но с каждым новым укусом мотивация местью сходила на нет, оставался только мандраж от соприкосновения с великим. Не самим Луисом — его временем. Оставить шрам на истории. От осознания, что шрам правда начинал медленнее заживать, у Альвареса восторженно крутило внутренности и фанфары в голове играли. Нельзя давать шраму зажить, нужно возобновлять... Ох нет. Чёрт. Чёрт! Да после того, что наговорил молодой вампир, гордый Луис даже с ним в одном помещении находиться не будет. Какой толк надеяться на его запястье! — Бля‑я, — выливает с балкона Уго, напряжённо стуча ногой по полу. Он зачем-то торопится: залетает обратно в квартиру, заметно нервничая, кидает зажигалку с сигаретами в ящик, шуршит носками по полу и останавливается. Ничего же нельзя сделать. Затылок чешется — позвонить Луису будет означать явный конец. Делакруа, вероятно, откусит кусок от своего телефона со злости и выплюнет в трубку... Возможно, Альварес слегка драматизирует, но суть улавливает точно.